Развод. 10 шагов к счастью

3. Привычка

Не ждать. Неужели он серьезно? Час назад я застала Орлова, едва ли не трахающего другую прямо на столе, где под стеклом фотографии наших детей, а теперь «Задерживаюсь. Не жди»?!

Неужели он думает, что я как ни в чем не бывало вернусь домой?! Мысленно я уже собрала не один чемодан, вот только куда идти не знаю. Коттедж в ближайшем в пригороде, где мы живем последние десять, лет оформлен на Володю. Наверно, я смогу отсудить себе долю, но раздел имущества дело долгое, а я не юная глупышка, чтобы этого не понимать. Правда, есть двушка, доставшаяся от родителей, но она сдается. Нельзя же просто заявиться на порог к чужим людям, со словами: я хозяйка и теперь буду здесь жить?! Тем более, они беженцы с маленьким ребенком — без знакомств и связей сложно быстро найти жилье. Но, оказывается, прожив в маленьком городе сорок пять лет, можно тоже так и не обзавестись полезными связями и растерять все знакомства. Как так вышло, что кроме мужа и дочерей у меня никого нет?

Рука сама собой тянется позвонить Лене или Анюте, но не хочется их беспокоить «по пустякам». Девочки — в Питере, Алена недавно съехалась с парнем и меньшее, что ей нужно — истерики матери, переживающей измену ее великого и непогрешимого отца. Старшая дочь — Володина, младшая — моя. Так было с самого рождения, и, хотя мы оба отрицали такое деление, я всегда знала — Лена займет сторону мужа, чтобы ни случилось, а Аня будет за меня. Но Анюта живет в общежитии, отказавшись от предложения отца снять ей жилье. Хочет доказать, что со всем справится самостоятельно. Характером она в Володю — такая же своевольная и упрямая, но, как часто бывает, мы отторгаем тех, кто слишком четко отражает наши недостатки и достоинства. Чтобы полюбить то, что видишь в зеркале, требуется недюжая сила души.

Вот только я никогда не была смелой или инициативной. Все серьезные решения принимал муж, а я постоянно сомневалась — бросить преподавание, чтобы заниматься детьми? Продать нашу первую, выстраданную ипотекой квартиру, чтобы купить дом? Да что там дом — куда поехать в отпуск, какой фильм посмотреть и даже во сколько лечь спать — вся наша совместная жизнь выстроена им. Я — сова, ощущающая прилив сил под вечер, привыкла ложиться в одиннадцать — ведь мужу, кормильцу и опоре семьи, вставать рано — на верфи надо быть уже к восьми. И теперь, как в том анекдоте — я не сова и не жаворонок, а какая-то ненормальная птичка, совершенно не понимающая кто, она такая.

Внезапная зыбкость привычного мира вызывает приступ тошноты. Мне больно от увиденного, но что делать дальше и как поступить, я не знаю. Потому что… Потому что боюсь резких движений — словно замерла над пропастью и любой шаг, может оказаться последним. Сапер ошибается лишь однажды, а я — в какой момент я сделала ту ошибку, что мужу стало мало меня одной? В чем-то Богдан Оболенский прав — в отношениях всегда двое участников, и если один оступился, то где был второй, чтобы вовремя подать ему руку? Быть может, сцена в кабинете мужа — не финальная точка, а крик о помощи? Знак, что я должна измениться?

Не спешу домой, хотя на сегодня больше встреч не назначено. Ученики разошлись, только в кабинете музыки занимается хор, а в спортивном зале тренируется волейбольная команда. Дождь кончился, и небо слегка прояснилось, давая надежду на завтрашний ясный день. Вместо того чтобы вызвать такси или пойти на автобусную остановку, сворачиваю в школьный двор, сажусь на холодную лавочку, скрытую от глаз кустами сирени и раскидистой черемухой, где уже проклевываются липкие молодые листочки.

— Ольга Алексеевна, вы сегодня задержались, — хриплый низкий голос за спиной заставляет вздрогнуть от неожиданности — Михалыч, начальник по ОХЧ, в просторечии — завхоз, стоит по стойке смирно, как на плацу, и дымит зажатой в зубах сигаретой. Выправка бывшего военного выдает его прошлое с потрохами — майор, десантник, участник боевых действий, уже на пенсии, разведен, есть взрослый сын. Детали из личного дела сами собой всплывают в мозгу. Михалыч — местный «краш», как принято сейчас говорить у молодежи. С ним откровенно заигрывает половина незамужнего женского коллектива. Людмила из столовой в открытую подкармливает, а Люська-вахтерша постоянно трется у его кабинета — то разводя суету из-за выдуманной проблемы с электрикой, то вымогая новую униформу и средства уборки. Высокий, широкоплечий, в молодости он, наверно, не знал отбоя от девиц. Да и сейчас некоторые старшеклассницы строят глазки благородно поседевшему «sugar daddy».

Ему хватает одного взгляда на меня, чтобы оценить ситуацию и сделать вывод.

— Будете? — протягивает пачку. Я молча беру сигарету. Первую за двадцать пять лет. Бросила, когда начали встречаться с Володей — он терпеть не мог запах табака и постоянно говорил «целовать курящую девушку, все равно что облизывать пепельницу». Но сегодня целоваться я точно не планирую. Михалыч щелкает зажигалкой. Дым обжигает легкие, но эта боль — лучше заполняющей пустоты.

— Здесь нельзя курить, — сообщаю закашливаясь.

Михалыч выпускает кольцо дыма:

— Завтра выпишу вам штраф.

Мы молчим. Где-то вдали лает собака.

— Вы бледная, как салага-первогодка после марш-броска, — он не поворачивает головы, но фиксирует боковым зрением, как мелко дрожат мои руки, сжимающие телефон с неотвеченным от мужа.

— Почти сорвалась на ребенка, — выдаю самое близкое к истине. Недавнюю беседу с Богданом сложно назвать профессиональной.

— Возраст подопечного?

— Пятнадцать.

— Хулиган?

— Да, но это защитная реакция, — внезапно встаю на сторону проблемного ученика и заслуживаю прямой оценивающий взгляд бывшего военного.

— Не всем надо искать оправдание, Ольга Алексеевна. Основа может быть изначально гнилой. На такой, сколько не строй, не укрепляй — однажды рухнет красивый фасад.

— Его мать — Ангелина Оболенская, — вырывается само. Видно, мозг напрямую ассоциирует любовницу мужа с фразой про гнилое нутро.

Михалыч медленно выдыхает дым, не торопясь комментировать:

— Дело не в ребенка, так?

Я кидаю окурок под ноги и растираю его мыском туфли:

— Черт, как же это противно. Как я раньше курила?

Михалыч стряхивает пепел в ближайшую лужу:

— Привычка. Как и все в жизни.

Его взгляд скользит по мне, сканируя каждую деталь. Наверно так же он перед смотром оценивал готовность новобранцев. Непроизвольно расправляю плечи и вздергиваю подбородок — остатки гордости требуют посмотреть в глаза и пройти оценку. Мужские губы изгибаются короткой улыбкой, а лицо на мгновение утрачивает каменную резкость черт, становясь мягким и как будто заботливым. Неравнодушным.

— Я в Чечне видел, как люди на мину наступают. Сначала не понимают — просто ногу отрывает. А потом смотрят вниз и...

— Вы сравниваете измену с войной? — перебиваю, одновременно выдавая тайну и признавая поражение перед судьбой.

Михалыч пожимает плечами:

— Разница только в скорости. И за душу инвалидность не дают. Боль — она везде боль. Моя жена ушла к полковнику. Военный городок за Уралом, я только капитана получил, а сыну девять лет. Мои рога на целый год стали главной темой разговоров.

— А сын как?

— Вырос. МАИ* (Московский авиационный институт) закончил. В Звездном сейчас, — Михалыч так плотно сжимает губы, что сигарета чудом не ломается пополам. А и без того идеальная, выдрессированная годами службы осанка, выправляется так, точно вместо позвоночника забили стальной шест.

— Вольно, — невольно улыбаюсь, профессионально ловя взгляд, как на сессии с учеником, чтобы добиться зрительного контакта и доверия. Мужчина кратко усмехается в ответ, переступая с ноги на ногу:

— Привычка.

— Так что с сыном, тоже служит?

— Работает. Он гражданский. Наелся армейской жизнью, пока мотался со мной по казармам.

— С вами остался? Как он воспринял развод? — думаю о своих девочках. Им уже давно не девять лет, но если мы с Володей разойдемся это окажется крушением не только моего мира.

Лицо мужчины становится каменным.

— Считает, что я сам виноват. Надо было чаще дома бывать.

В его голосе — знакомая нота. Точно такая же, что звучала сегодня у Богдана.

— Логично, — киваю я. — Дети всегда находят виноватого. Особенно когда им объясняют, кого надо ненавидеть.

Михалыч резко поворачивается ко мне:

— Вы что, эту стерву оправдываете?

А я не сразу соображаю, что он не про Ангелину, а про свою жену.

— Ей щелевой зуд оказался важнее собственного ребенка. До Женьки, хоть он и мелкий был, быстро дошло. За пятнадцать суток — пока я на гауптвахте сидел.

Удивленно выгибаю бровь, но мужчина не дожидается вопроса поясняя:

— Харю начистил полковнику, любителю чужих жен. Отметил окончание брака, а заодно и военной карьеры. С тех пор все задрищенские жопы страны мои были, майора перед отставкой только получил.

Михалыч внезапно замолкает почти смущенно, вновь выпрямляется по стойке смирно и глядя прямо перед собой, а не на меня, выдает:

— Прошу простить за жаргон, давно не вел долгих бесед с дамой!

— Скажете тоже, дама, — на сей раз улыбаюсь искренне и не менее смущенно. — Дамы остались в прошлом веке, там, где балы, кринолины и дуэли. А я — обычная.

— Нет, — мужской голос уверен, а глаза смотрят в мои не мигая. — В вас есть настоящее, женское начало, ради которого хоть на край света, хоть стреляться.

— Хоть морду бить и на гауптвахте сидеть, — шучу, чтобы сгладить неловкость от неожиданного комплимента.

— Так точно, — без тени улыбки подтверждает Михалыч. — Но тогда я просто мстил за честь, а за вас надо сражаться.

Чувствую, что краснею, но дыра в душе становится как будто меньше.

— Не хотели ее вернуть, простить? — спрашиваю, потому что не вижу для себя единственно верного решения. Я не могу просто уйти от мужа, но не могу взять и простить. Не смогу забыть, как он целовал другую, и делать вид, что ничего не случилось. Потому что двадцать четыре года — это не просто цифры. Это тысячи завтраков, ужинов, смешных случайных фраз, которые никто, кроме нас, не поймет. Это его руки, обнимающие меня в темноте, когда снится кошмар. Это его голос, читающий вслух сказки нашим девочкам, пока я засыпаю рядом, уставшая после бессонных ночей с младенцами. Это — моя жизнь. И я не знаю, как ее переписать. А статный, прямолинейный и немного грубый мужчина рядом много лет назад пережил такой же травмирующий опыт.

Но он не предлагает мне советов и не навязывает свое мнение. Он просто стоит рядом, курит и молчит, словно давая мне время и пространство, чтобы самой разобраться в чувствах.

— Я не знаю, что делать, — говорю наконец. — Развестись? Остаться? Простить? Дать ему второй шанс? Но как я смогу снова ему доверять?

— Вопрос не в том, что делать, — отвечает Михалыч, туша сигарету. — А в том, что вы хотите.

Он выдыхает дым, резко выпрямляется и бросает окурок в урну.

— Мы не настолько хорошо знаем друг друга, Ольга Алексеевна, но я уверен — вы не простите.

— Как вы можете быть уверены? Даже я не знаю наверняка.

— Потому что вы сейчас не плачете. Не звоните ему, не просите объяснений. Вы сидите здесь с чужим мужиком и курите первую сигарету за четверть века. Так ведут себя перед битвой, в которой хотят победить. Значит — ваша душа уже приняла решение. Настоящий брак — это не только про любовь. Это про верность и доверие. Если их нет — нет ничего. Но это — моя правда.

Его слова суровы и честны, для меня звучат, как удар молотком по стеклу. Они не просто разбивают иллюзии, а ставят под сомнение всю жизнь, которую я считала счастливой.

— Значит, вы считаете, что разводиться — единственный выход?

— Я считаю, что каждый сам решает, как жить дальше. Можно остаться и каждый день смотреть в глаза человеку, который предал. Можно уйти, но тогда придется начинать все сначала. В любом случае, выбор — за вами. Я свой сделал.

Молчу, потому что он прав. Да, я люблю мужа. Но это — прошлое. Любовь, которая была. А теперь есть только разбитое доверие и стыд. Стыд за то, что стала неинтересна собственному мужчине, что не смогла удержать его. И страх — как жить дальше? Володя — мой первый и единственный. Мы познакомились, когда я училась в институте, поженились на четвертом курсе. Он был моей любовью, моей семьей, моей жизнью. Если бы не этот брак — кем была бы я?

— Вы сейчас думаете о нем, — замечает Михалыч. — Хотите простить?

— Не знаю.

— Тогда подумайте, что будет, если простите?

Я закрываю глаза. Представляю: Володя приходит домой, извиняется. Говорит, что это больше не повторится. Я верю. Мы живем дальше. Но каждый раз, когда он задерживается, я буду представлять его с ней. Каждый взгляд на телефон, каждую красивую женщину рядом буду воспринимать соперницей.

— Это ад, — шепчу.

— А если не простите?

— Тоже ад.

Михалыч хмыкает:

— Тогда выбирайте, в каком аду вам легче дышать.

Я смотрю на часы. Уже поздно. Пора домой. Точнее, туда, где раньше был дом.

— Спасибо, — говорю вставая.

— За что?

— За то, что не стали врать: «все будет хорошо».

Михалыч молча кивает.

Телефон снова вибрирует. На этот раз — сообщение от Ани:

«Мама, ты где? Папа звонил, сказал, что ты не отвечаешь. Все в порядке?»

Смотрю на экран, не зная, что написать. Как сказать дочери, что ее отец — предатель? Как объяснить, что ее мать — не сильная женщина, а сломленная, запутавшаяся в собственных эмоциях? Делаю глубокий вдох и пишу: «Все хорошо. Просто задержалась на работе. Позвоню позднее». Не знаю, что скажу ей вечером. Не знаю, как буду смотреть в глаза Володе. Не знаю, смогу ли вообще вернуться в тот дом, где все напоминает о разбитом счастье. Делаю шаг, чувствуя, как ноги подкашиваются. Но нужно идти. Нужно решать. Потому что жизнь не останавливается. Даже когда рушится все.

— Вы куда сейчас? — секундная слабость не ускользает от цепкого военного взгляда.

— Домой, — киваю на телефон, еще светящийся сообщением.

— Понятно. — Михалыч что-то обдумывает, потом резко достает из кармана ключи. — Тогда я вас отвезу.

— Нет, что вы...

— Ольга Алексеевна, — он перебивает меня, и в голосе звучит та самая командирская нотка, против которой не поспоришь, — сейчас восемь вечера. Вы в полуобморочном состоянии. Я вас отвезу.

Хочу возражать, но ноги ватные — слишком долгий и сложный выдался день.

— Ладно, — соглашаюсь, и мы идем к его старенькой «Ниве». Михалыч открывает дверь, помогает сесть.

— Ремень, — напоминает он, а я автоматически пристегиваюсь. Двигатель заводится с первого раза.

— Адрес?

Называю, машина трогается, и я вдруг понимаю — совершенно не хочется говорить. Не хочется думать. Хочется просто сидеть и смотреть, как за окном мелькают фонари, дома, люди...

— Спасибо, — благодарно киваю, когда он уже останавливается у моего дома.

— Не за что. — Михалыч глушит мотор, — подожду, пока зайдете.

— Это не...

— Обязательно, — перебивает он.

Я не спорю.

Михалыч смотрит вслед, пока не захожу внутрь. Ждет. Как страж. Как друг. Как человек, который понимает.