Развод. 10 шагов к счастью

14. Личностный рост

Последние недели учебного года в школе всегда насыщенные. Отчеты, экзамены и близкое лето — наградой за мучения и труды. Коридоры гудят от неудержимой весны, юности и предвкушения скорой свободы, в кабинете директора пахнет корвалолом и темно от задернутых штор. Валентина Павловна хмуро кивает на приветствие и делает знак рукой, приглашая войти и присесть в кресло у стола. Ее состояние понять легко — после недели головомоек из-за поклепа на Михалыча, теперь свалилась новая беда в виде полуобнаженки заместителя по воспитательной работе. Такое крайне сложно списать на монтаж или ошибку журналиста. Оболенской в коридорах не замечено, но это ни о чем не говорит. Может еще не соизволила проснуться, или продолжает «повышать квалификацию».

— Предвосхищая вопросы, сразу отвечу, а то каждый встречный считает долгом проявить нездоровый интерес — Ангелина Юлиановна от работы отстранена и должна находиться в отпуске за свой счет до выяснения обстоятельств дела.

— Мужа моего в свидетели позвать? Чтобы быстрее обстоятельства выяснились? — похоже, новой Ольге нравится ерничать. Глава школы реагирует на мой подкол хмурым, обещающим мучения взглядом, но от комментариев воздерживается.

— А почему «должна находиться»? Где Оболенская на самом деле? — удивляюсь странной формулировке.

— На больничном, — еще более угрюмо сообщает Валентина Павловна. — То ли у нее импланты отслоились, то ли нервы сдали, то ли опять спина не выдержала перегрузок…

— Нда, тяжелая жизнь у востребованной потаску… женщины, — не могу сдержаться, вызывая показательно громкий кашель директрисы.

— Прав Михалыч, — порывисто, точно давясь словами, выдает наконец начальница. — Солдату позволительно быть идиотом, а вот генералу нет. Я во всем виновата.

Валентина Павловна резко отворачивается, скрестив руки на груди. Похоже, меня позвали на незапланированный сеанс скорой психологической помощи. Вот только мое сочувствие проблемам директора школы сложно назвать искренним. Несмотря на жалобы коллег и откровенное недовольство родителей Оболенской, как педагогом, постоянные отпуска, больничные и отсутствие почти без уважительных причин, никаких мер руководство не принимало. Наоборот, при личных встречах активно вылизывало накаченную задницу Гели, чтобы та не вздумала бежать с жалобами к родственнице в ГОРОНО. Потому я не спешу утешать и подбирать округлые слова для смягчения ситуации. Просто скрещиваю руки на груди и отстраненно замечаю:

— По должности и ответственность.

— Дело не только в должности. Это же я, считай что, твоему мужу губастую гадину подложила, — огорошивает откровенностью директриса, от эмоций переходя на «ты».

— В каком смысле «подложили»? — упоминание Орлова выводит меня из шаткого равновесия.

— Ольга Алексеевна, вы в курсе, что Владимир Сергеевич не хотел, чтобы вы продолжали работать?

Вероятно, недоумение на моем лице написано огромными буквами, потому что Валентина Павловна продолжает.

— Осенью, сразу после начала учебного года, ваш муж попросил меня о встрече, обозначив, что хочет сохранить ее в тайне от вас. Я согласилась, потому что школе важны хорошие отношения с верфью, да и Владимир не последний в городе человек. Думала, хочет сделать какой сюрприз, а он долго рассказывал о своих и ваших проблемах со здоровьем и, как вам сложно дается совмещать работу и семью. Практически прямо просил меня сократить вашу ставку до одного дня в неделю, а лучше вообще создать условия для увольнения.

Ногти впиваются в подлокотники кресла, зубы прикусывают нижнюю губу изнутри. Я знала, что Володьку бесила эта моя «психологическая блажь», но чтобы за спиной он пошел на подлость?! Этот поступок задевает еще сильнее измены.

— Так вот, в разгар нашей дискуссии в кабинет зашла Ангелина и, как она это умеет, переключила все внимание на себя. Через десять минут Орлов уже забыл о цели визита и, когда Оболенская попросила ее подвезти в центр, был готов ехать с ней на край света. Я тогда только выдохнула от облегчения и вскоре забыла о разговоре. Но вчера, сложив два плюс два, поняла — вероятно, именно тогда начались их отношения, которые привели нас вот к этому, — и она театральным жестом вскинула ладони, обводя кабинет.

— Девять месяцев… — глухо шепчу я. Девять долбанных месяцев мой муж трахал другую. В том, что Геля запрыгнула на богатого мужика при первой возможности, я не сомневаюсь ни секунды. Как и в том, что мой драгоценный супруг не упустил подвернувшегося шанса, проверить, что там у Оболенской под узкой юбкой. Впрочем, все это теперь не имеет значения, просто сильнее горчит и дольше будет аукаться собственная глупость и слепота.

— Ольга Алексеевна, вы же умеете шить? — ни с того ни с сего меняет тему Валентина Павловна.

Киваю на автомате, сразу не понимая, куда она клонит.

— И готовите вы отлично… — точно продолжая внутренний диалог, тихо продолжает директриса. — Вы же географ по первому образованию, да? Успели поработать по профессии или сразу в декрет ушли?

— Только полтора года, — отвечаю, с внезапной грустью вспоминая первых учеников.

— Как насчет того, чтобы со следующего года вернуться к преподаванию? С сентября возьмете географию, а сейчас вспомните, каково это — учить. Надо у девочек с пятого по седьмой технологию довести. Там осталось-то ерунда, работы принять, да итоговые оценки выставить. Заодно и с учениками познакомитесь, ну с девчачьей половиной, — она улыбается так, словно только что придумала отличный план. Но я-то знаю, мы подошли к настоящей цели моего визита. Не сеанс у психолога, не доверительные откровения и жалобы на судьбу, а необходимость экстренно заткнуть дыру в педагогическом составе, образовавшуюся на месте «заболевшей» Оболенской. Вот только… Только я — не Геля и совсем не хочу занимать чужое место. Более того, мне противно любое сравнение с этим выдающимся экземпляром. А оно неизбежно, если я соглашусь. Две недели только и буду слышать: «А вот Ангелина Юлиановна говорила…». Уверена, что и готовить, и шить, и даже вышивать крестиком я смогу научить не хуже, чем охотящаяся за перспективными мужиками губошлепка. Но инстинктивно хочется держаться подальше от всего, чего касалась Оболенская — начиная от запятнавшего себя по полной мужа, заканчивая занимаемой для галочки должности. Моей выдержки и новообретенной внутренней силы уже хватает, чтобы сказать "нет".

Отказ вызывает неожиданную реакцию:

— Ольга Алексеевна, это вы из-за той ситуации с вашим мужем? Обиделись, да?

Качаю головой на примитивный вывод, но вслед летит фраза, выбивающая почву из-под ног:

— За что мне все это?! — заламывает руки директриса. — Мало было проблем, так теперь еще персонал ищи! За один день три вакансии. Геля свалила, Михалыч уволился!

— Что?! — совладать с эмоциями не выходит.

— То. — Зеркалит Валентина Павловна. — Написал заявление по собственному желанию. Мотивировал сменой фронта деятельности и невозможностью служить там, где поощряют предателей. Затаскали мужика по комиссиям и проверкам, а я что могу сделать? Руки-то связаны!

Она взмахивает холеными ладонями с аккуратным французским маникюром. А мне вспоминается Понтий Пилат из «Мастера и Маргариты», умывающий руки, отправляя Иешуа на смерть. Трусости и страху за потерю пригретого места всегда найдется оправдание. Вспоминается, как директор школы пресмыкалась и лебезила перед завучем по воспитательной, стараясь угодить всем капризам и потакая сумасбродным выходкам. Становится одновременно обидно и противно. Обидно за честного человека — бывшего военного, возможно, слишком прямого и правильного для кулуарных игр, а противно оттого, что, работая здесь, я становлюсь причастной ко всему происходящему, в том числе и к несправедливости.

— Спасибо за предложение, Валентина Павловна, но от ставки учителя технологии я откажусь. Не мой фасон пальто, да и донашивать жизнь не научила.

— А с географией что? — женщина поджимает губы, явно недовольная ответом.

Вспоминаю предложение Светки. Может действительно пора двигать дальше и начать с чистого листа?

— Мне нужно время подумать. А сейчас прошу извинить, но меня ждет ученик.

Стараюсь сохранить размеренную походку и горделивую осанку, но хочется выбежать прочь. Ноги сами несут меня не к кабинету, а в вотчину завхоза.

Стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу в небольшое помещение, заставленное стеллажами с промаркированными по порядку коробками. Кроме них из мебели старый стол и стул. Михалыч, что-то сортирует, сидя на корточках у самой нижней полки.

— Оля? — поворачивается удивленно и улыбается так тепло, что сердце екает. После беседы с директрисой я на взводе. Мысли путаются, а эмоции плохой советчик. Выдаю первое, что приходит в голову:

— Петр, я не хочу тебя потерять! — вот уж сказала, так сказала. Сама в шоке, замолкаю, не зная, что делать дальше — убежать от неловкости или… Или?

— Ты и не потеряешь, — голос серьезен, а глаза смотрят в мои не мигая. Он уже на ногах и прямо передо мной — удивительная прыть, не иначе как следит за физической формой.

Крепкие, немного шершавые на ощупь ладони берут мои руки, обжигая неожиданным контрастом.

— Узнала, про увольнение… — говорю, а голос звучит томным шепотом, словно произносит совсем другие слова.

— Через две недели, — подтверждает Дмитриев, а пальцы гладят ладони, обрисовывают линии жизни и любви. Перед глазами встает наш неловкий поцелуй на берегу, а губы сами собой приоткрываются, точно опять хотят ощутить его на вкус. Сердце стучит в висках, серые глаза напротив ловят каждую мою реакцию, и воздух между нами становится все гуще и пьянее, мешая думать и даже дышать.

— Оль, я тебя сейчас поцелую, — сообщает Михалыч, наполовину спрашивая, наполовину ставя перед фактом. А я внезапно понимаю, что сама этого хочу. Хочу разрядки от всего навалившегося негатива и других чувств. Хочу ощутить себя не только живой, но и желанной.

«Целуй!» — командую мысленно, и первая подаюсь навстречу, касаясь едва-едва обветренных, пахнущих чаем и табаком губ. А он прижимает к себе одновременно сильно и бережно, и отвечает так, что все сомнения и страхи терпят сокрушительное поражение, а сердце поет давно забытую песню. Я там и с тем, где хочу быть.

Литература и общество учат нас бороться за счастье, добиваться желаемого, побеждать в битвах, часто не считаясь с ценой. Но жизнь тихо шепчет — иногда надо просто отойти и не мешать. Если враг ограничен в мыслительном процессе и убежден в правоте (то есть просто самоуверенный идиот) дайте ему совершить все задуманные глупости и наблюдайте, как в гонке за победой он самостоятельно прыгнет в пропасть.

Только ленивый не сообщил мне новости об Оболенской. Отсидев две недели на так называемом больничном, Ангелина уволилась, официально уйдя на повышение в областной отдел образования. Но Людка-буфетчица растрепала всем о новом мужике нашей любвеобильной искательницы лучших перспектив. Якобы кто-то из правительства, одной ногой на пенсии, но еще о-го-го какой. Снял Геле квартиру на Крестовском и замял неприглядный скандал с откровенными фото. Я злорадствую от силы пять минут, даже не участвуя в общих обсуждениях низких моральных качеств бывшего завуча по воспитательной. Что ж, каждый выбирает собственный путь из ошибок и сомнительных достижений, иначе человеческая жизнь была бы слишком однообразна и скучна. Так, мой уже почти бывший муж, получил именно ту верность, которую продемонстрировал сам.

Володька даже звонил, выйдя из больницы, и пытался выдать уход Оболенской за свое решение в мою пользу. Якобы весь из себя положительный, осознавший мою ценность муж, разобрался-таки с этой падшей женщиной и больше ничто не мешает восстановлению нашей счастливой ячейки общества. Помню, как Светку, с которой мы тогда обедали в кафе, знатно позабавил этот монолог. А я просто повесила трубку со словами: «Слишком поздно» и с тех пор получаю вести от мужа, только через дочерей и адвоката по разводам, которого втайне от Орлова для меня нашла Алена. Старшей по-прежнему не нравится эта идея, но попытки примирить нас дочь оставила, подумав на перед и пытаясь усидеть на двух стульях с максимальной выгодой для себя.

Полная событий жизнь взяла меня в оборот. Суматохи добавила и смена работы. После беседы в директорском кабинете и последовавшей за ней сцены в подсобке между мной и Петром, я приняла решение уволиться и согласится на предложение Светланы Александровны. До ее поселковой школы всего двадцать минут по шоссе, а полная ставка педагога-психолога вкупе с преподаванием географии сулит вполне приличный ежемесячный доход. Конечно, не орловские миллионы, но на себя хватит и даже в театр сходить останется.

Походом на спектакль приехавшей с гастролями московской труппы мы с подругой решили отметить мою свободу, пока только от работы, а не от мужа. Предвкушая вечер, собираю вещи в кабинете, проверяю папки с делами учеников, перебираю дидактический материал — кто бы ни пришел на место после меня, оставить за собой надо чистоту и порядок.

Но судьба решает напоследок подкинуть очередную шутку. Незапланированным последним сеансом учебного года становится беседа с Богданом Оболенским. Он приходит без записи, без особого повода или жалобы со стороны учителей и родителей.

— Сбегаете? — раздается от дверей молодой насмешливый голос.

— Добрый день, Богдан. — Не спешу оборачиваться, проигрывая в голове возможные сценарии спонтанной беседы. Скорее всего, сына бывшей любовницы мужа привели в мой кабинет обида и боль, но юность попытается их скрыть за агрессией и попыткой унижения окружающих.

Подросток, как всегда, садится без приглашения, небрежно и нарочито демонстративно расстегивая толстовку, чтобы я могла прочесть надпись на его футболке. «Я не просил меня рожать», кричат о помощи большие белые буквы и сведенное озлобленной судорогой лицо.

Дети. Десятки детей, которые злились и смеялись, притворно рыдали и искренне смотрели в глаза в поисках ответов и самих себя — единственное, что мне больно оставлять. Не коллег, с которыми, по правде, я не особо сблизилась за три года, не кабинет, из которого выкачали весь уют вместе с собранными в коробку мелочами и дипломами, а именно учеников, многие из которых даже не вспомнят, как меня зовут, и не поздороваются при случайной встрече. Потому что их жизнь ярка и стремительна, и не привыкла оборачиваться на тех, кто сбавляет темп.

— Ну что, Богдан, последний день перед каникулами, — говорю я, садясь в кресло напротив, не за стол, как педагог, а рядом, просто как собеседница. — Как настроение?

Оболенский молчит. Только челюсти методично пережевывают жвачку. Потом резко поднимает голову, и в его глазах — не подростковая грубость, а настоящая боль.

— Вы же знаете про нее все, да? — бросает подросток, тут же отворачиваясь, точно боится, что я увижу больше, чем должна.

Он может не продолжать. Дети злы, а точнее просто еще не знают на личном опыте, как глубоки не физические, но душевные раны. Могу только представить мемы в школьных чатах, где гуляют фото его полуобнаженной матери. Ангелина подставила не только себя и моего мужа, она ударила в самое сердце единственного мужчину, который любил и боготворил ее вопреки всему. И теперь он — ее сын не знает, как жить дальше с невыносимой правдой.

Я не притворяюсь, что не понимаю. Не говорю пустых утешений. Просто жду.

— Все ржут. Пишут мне в чатах, — выдавливает Богдан тихо, через силу. Голос срывается. Вряд ли что-то давалось ему тяжелее этого признания. Я знаю, что сейчас происходит в его голове. Он ненавидит ее. Стыдится. Но все равно, Ангелина — его мать. И где-то глубоко внутри мальчик хочет верить, что она — лучше всех.

— Богдан, — говорю я тихо, — ты не отвечаешь за поступки других людей. Даже если эти люди — твои родители.

Он резко вскакивает, роняя стул.

— Да что вы знаете?! — кричит, а слезы катятся по щекам. — Она вообще свалила на хер! Лучше б с вашим мужем трахалась! А теперь…

Продолжить Богдан не может, отворачивается, дрожа от гнева и боли. Мать не просто предала его доверие, Геля бросила единственного сына в погоне за лучшей жизнью с очередным богатым мужиком.

— Летом уеду к отцу в Киров, — вдруг продолжает Богдан. Уже с холодной решительностью доведенного до края. — Имею право выбирать, с кем жить. Нахуй этот город. Нахуй эту школу. И ее... тоже.

— Богдан, — говорю я, не поднимаясь с кресла, но чуть наклоняясь вперед, чтобы он видел — я не отворачиваюсь, не боюсь его эмоций. — Ты прав. Ты действительно имеешь право выбирать. И если Киров кажется выходом — попробуй.

Он замирает, словно не ожидал, что его не станут отговаривать.

— Но знаешь, на что еще ты имеешь право? — продолжаю тише. — Злиться. Ненавидеть. Даже орать, если хочется. Вот прямо сейчас. Только не застревай в этом. Потому что однажды тебе станет легче. Не сразу. Может, через год. Может, через пять. Но ты перерастешь. Каждый день, каждый сделанный шаг будет постепенно сглаживать остроту эмоций, снижать градус боли.

Сын Оболенской шумно втягивает сопли и резко вытирает щеку рукавом.

— Легко вам говорить, — бросает, уже без прежней злости.

— Нет, — отвечаю честно. — Нелегко. Я тоже учусь жить с мыслью, что люди, которых мы любим, иногда оказываются не теми, за кого мы их держали. И что это совсем не наша вина.

— Она даже не попрощалась, — едва слышный голос не школьного хулигана, не высокомерного подростка, а одинокого мальчика, которому не хватает материнской любви. В этом — вся суть. Не в скандале, не в фото, не в сплетнях, а в том, что ребенка вычеркнули из жизни, как ошибку и обузу.

— Ей стыдно, — говорю я после паузы, хоть и не верю в наличие у Гели стыда или мозгов, — или она убегает от себя самой. Но это ее путь. А твой — впереди.

Он вдруг фыркает, сгорбившись и направляясь к двери:

— Бля, давайте я просто уйду, а? А то как-то слишком много всего…

— Можешь уйти, — киваю. — Но, если перед отъездом захочешь поговорить — вот мой номер.

Быстро вырываю страницу из блокнота и пишу цифры, но подросток не решается взять листок, только задерживается у выхода не оборачиваясь:

— Вы нормальная. В отличие от большинства.

Дверь за Оболенским закрывается тихо, без стука. Я остаюсь одна в опустевшем кабинете, где через час не останется и следа моего присутствия. Но этот разговор, как и десятки других, будет со мной. Потому что дети уходят, а их боль иногда крепче всего связывает с профессией, которую я решила избрать.

Телефон вибрирует сообщением от Светки: «Готова праздновать свободу?!»

Свобода. Мысленно обкатываю слово, смысл которого, как и осознание, приходит в мою жизнь постепенно. Скрытая криками скандалов и хлопаньем дверей, подавленная чужим эго и отброшенная вместе с шелухой пустых переживаний, теперь она возвращается тихими шагами. Сначала отрицанием — от измены и предательства, от самоотверженной жертвенности, от страха и боли. Постепенно к чему-то новому. А однажды, если повезет, к себе.

Набираю ответ подруге: «До свободы остался один шаг».