Развод. 10 шагов к счастью

8. Дистанцирование

Разговор с Аленой оставляет неприятный осадок. Какая я мать, раз вместо поздравления и поддержки высказала дочери упреки и недовольство ее избранником? Имела ли я право ставить свои эмоции и выводы выше ее? Ведь родители в первую очередь должны любить и поддерживать, а не критиковать? Разве не этой позиции я придерживалась с рождения Лены?

Одергиваю себя, пытаясь успокоить: я имею право на свое мнение. Оно может не нравиться окружающим и даже близким людям. Я не обязана притворяться ради удобства других. Не сейчас, когда пытаюсь вернуть себе утраченное достоинство и осознать, кто такая Ольга без принадлежности Орлову. И мне, матери Елена и Анны, педагогу-психологу общеобразовательной школы номер двенадцать, женщине сорока пяти лет категорически не нравится продажный бездельник Артем.

Вообще, вся эта ситуация с сильным душком — внезапная щедрость Володи, сделанное сразу после нарисовавшейся квартиры предложение руки и сердца и визит — «знакомство» тех, с кем за минувший год мы встречались минимум четыре раза. Похоже, муж опять пытается манипулировать, заставляя меня вернуться, а дочь пляшет под его дудку.

Пальцы дергаются — набрать номер Алены. Извиниться. Попробовать все уладить. Знаю себя — весь день буду переживать, что обидела свою девочку. Но — нельзя. Понимаю головой, а сердце за нее болит. Вот только не бывает битв без потерь, а исцеление от болезни часто тяжелее, чем сам недуг.

Находиться наедине с собой для меня сейчас опасно — могу не сдержаться и захотеть обратно в привычный токсичный, но во многом удобный мирок. До первого сеанса еще два часа, но я вылезаю из мягкости спортивного костюма, чтобы облачиться в брюки и черную водолазку. После краткого замешательства повязываю на шею яркий платок и крашу губы алой помадой. Сегодня меня не пугают яркие акценты. Светка права — в жизни надо использовать всю палитру цветов.

До первого звонка десять минут и на крыльце столпотворение — от малышей началки до барышень и парней выше меня на голову. Разноцветные ранцы, сумки через плечо, гомон, смех, толкотня и полусонная утренняя заторможенность смешиваются, создавая хаос на входе. Останавливаюсь на крыльце, давая возможность давке немного рассосаться.

— Доброе утро, Ольга Алексеевна.

Погруженная в себя, не сразу замечаю Михалыча — завхоз поднимается по ступеням, чеканя каждый шаг. Старшеклассницы перешептываются у него за спиной, а парни уважительно уступают дорогу.

— Доброе утро, Петр Михайлович, — искренне рада видеть это честное открытое лицо.

— Разойдись, детвора! — гаркает вроде бы командным тоном, а глаза прищуриваются с усмешкой. Проход освобождается, как по волшебству.

— Прошу, дамы вперед, — открывает дверь и дожидается, пока я пройду в полумрак холла.

— Красивый шарф. Вам к лицу, — слышу за спиной. Оборачиваюсь, чтобы отреагировать на комплимент, но мужчина уже отвлекся на стихийную схватку двух пятиклассников, не сумевших договориться о проходе через турникет.

Школа не дает заскучать. Именно то, что сейчас необходимо — кутерьма, суматоха, ворох чужих проблем, чтобы не думать о своих. Но у вселенной другие планы на день — она явно решила проверить меня на прочность или научить плавать методом утопления.

Дверь в кабинет приоткрыта, а внутри копошится, перебирая бумаги на моем столе, завуч по воспитательной — Оболенская собственной персоной.

— Ангелина Юлиановна, что вы здесь делаете? Не помню, чтобы давала вам ключ от моего кабинета! — полагаю, в такой ситуации вежливого «здравствуйте» можно избежать.

— Пока вашего, — нахалка даже не дергается и бровью не ведет, продолжая что-то выискивать в моих записях.

— Поясните, — скрещиваю руки на груди — жест защиты и неприятия происходящего. Жду продолжения спектакля, который, разумеется, срежиссирован специально для меня.

— Ольга Алексеевна, как заместитель директора по воспитательной работе я сильно обеспокоена вашей методикой психологической поддержки учащихся, а также хочу отметить недостаточную вовлеченность вас, как педагога, в учебный процесс и школьную жизнь. Согласно образовательным нормативам вы должны работать над созданием благоприятного психологического климата в заведение в целом и в коллективе в частности. Предполагаю, что причиной вашей недостаточной вовлеченности является неполная ставка работника. Я здесь, чтобы помочь вам, Оля. Выстроить взаимодействие, делегировать полномочия, с которыми вы не справляетесь. Мы же в одной лодке — и у нас общая задача, — Оболенская распрямляется, выпячивая полгода назад обретенную грудь и растягивая накаченные губы так, что они чудом не лопаются.

— Вот значит, что вы делали в кабинете моего мужа — делегировали полномочия, с которыми я, по вашему убеждению, не справляюсь? Отрабатывали полставочки на полшишечки, помогая коллеге, да, Геля? — нарочно коверкаю имя грубым гортанным «гэ». От собственного хамства щеки горят, но меня несет долго сдерживаемым и подавляемым отвращением к этой вульгарной пустой особе.

Оболенская высокомерно прищуривается, демонстративно оглядывая меня с головы до ног:

— Мы с вами в разных весовых категориях, Ольга.

Вот ведь стерва! Одновременный намек и на лишний вес, и на собственное превосходство.

— Категория, где воруют чужое и совершают кражи со взломом, явно не для меня, — держусь, хотя внутри уже трясет и лихорадит от злости и негодования.

— Зато вы считаете себя вправе давать советы и воспитывать чужих детей, — впечатывает шпильку в старый паркет, оставляя следы на потертом лаке. Ангелина подходит, возвышаясь надо мной на полголовы. С каким-то нездоровым удовольствием отмечаю замазанный тональником шрам от подтяжки на подбородке и бугры акне на щеке. До идеала красоты еще платить и платить.

— Игнорируя задачу воспитания своего ребенка, родитель автоматически перекладывает ее на общество, учебные заведения и таких, как я, — сознательно не упоминаю Богдана, хотя прекрасно понимаю подоплеку наезда.

— Называя его мать шлюхой? Я же вас за это засужу! — с губ-вареников слетает слюна, надеюсь не ядовитая и не зараженная бешенством.

— Вы этому подтверждение ищите в моим бумагах? Так все сеансы записываются на видео. Подайте официальный запрос — ваших обширных связей точно хватит, чтобы его удовлетворили. А сейчас будьте так добры, Ангелина Юлиановна, закройте дверь в мой кабинет со стороны коридора.

Оболенская раздувает ноздри, как готовая фыркнуть и встать на дабы строптивая кобыла. Снимает со стены мой сертификат по кризисной психотерапии, подписанный профессором Аристовым, и презрительно выдает:

— Я такую филькину грамоту за три месяца на онлайн-курсах получу. И в отличие от тебя, Ольга Алексеевна, смогу работать на полную ставку не только в профессиональной, но и в личной сфере.

— Главное губы не сотри, стараясь всего достичь, — глупо язвлю напоследок, а рамка с сертификатом падает и разбивается у меня под ногами.

— Упс, — цедит, уходя Оболенская. — Передавайте привет мужу!

Когда дверь за Оболенской захлопывается, хочется кинуть ей что-то вслед. Но на полу уже достаточно разбитого. Поднимаю рамку и слишком эмоционально смахиваю ладонью осколки в мусорку — стекло впивается в кожу, добавляя к душевной боли еще и физическую. Пока ищу пластырь и не особенно аккуратно заклеиваю порез крест-накрест, умудряюсь измазать кровью недописанный отчет. Отлично! Занятие на ближайший час найдено.

Ничто так не переключается мозги, как десяток страниц казенного текста плановых мероприятий и отчетов о проделанной работе. С каждым годом количество обязательных к заполнению бумажек только растет, забирая все больше и больше профессионального ресурса педагогов. Вспоминаю маму и лампу с желтым абажуром на ее рабочем столе, как вечерами она проверяла стопки тетрадей и заполняла толстый журнал в клеенчатой обложке. Учитель — это не профессия и не только призвание, это образ жизни. В чем-то Володя был прав — времени на семью школа оставляет немного. Впрочем, если подумать — любая работа съедает нас физически и эмоционально, и даже любимое дело может оставить без сил.

К большой перемене сцена с Оболенской скрывается за ровными строчками заполненных документов, а негодование уступает место голоду. Но, спустившись в столовую, понимаю свою ошибку: за учительским столом гордо царит Ангелина Юлиановна, которая всегда воротила нос от «убогой жрачки», заказывая доставку из ресторанов или уходя на обед в кафе по соседству. Но именно сегодня вкус завуча по воспитательной внезапно снизошел до котлеты с макаронами и гуляша с гречей. Завидев меня, любовница мужа лыбится и что-то шепчет на ухо директрисе, которая тут же приветственно машет рукой и указывает на место рядом. Черт! Расспросов о вчерашнем дне не избежать, как и продолжения обмена колкостями с Оболенской. А я искренне надеялась на отвлеченную беседу о школьных делах, но ретироваться поздно, да и глупо.

Стараясь сохранить максимально равнодушное лицо, подхожу к раздаче, но между стаканами с молоком, компотом и соком нарисовывается краснощекое лицо Люды — нашей буфетчицы.

— Ольга Алексеевна, что это вас вчера не было видно? Заболели или уезжали куда? Я сама весь день головой маялась — вспышка на солнце, магнитная буря, говорят, самая сильная за месяц. Вы на них тоже реагируете?

К счастью, Людмиле нужен не столько собеседник, сколько свободные уши для восприятия непрерывного потока рассказов из разряда «что вижу — то пою».

— Ездила в Петербург, — отвечаю, ставя на поднос стакан с морсом и блюдце с треугольником Дарницкого хлеба.

— По делам или развлекаться? Я вот все никак выбраться не могу, а давно хочу в оперу там или на концерт. Салатик будете?

Пиала с винегретом перекочевывает ко мне, а Люда уже готовится накладывать горячее.

— Только чуть-чуть, — уточняю, зная вечное желание буфетчицы довести всех работников до своих стандартов красоты, начинающихся где-то за отметкой в центнер.

— Давайте печеночки положу и гречи, а то совсем бледная, — полу утвердительно спрашивает женщина и, не дождавшись ответа, плюхает на тарелку порцию, достойную голодного мужика. — В этом году на море-то поедете? В Турцию или Тунис?

Любопытство не порок, но погубило не одну кошку. Улыбаюсь в ответ, неопределенно пожимая плечами и протягивая руку за тарелкой.

— Когда успели травмироваться? — раздается над ухом четкий, хорошо поставленный баритон.

— Ой, Петр Михайлович, здрасте, — Люда тут же переключается. Она из тех школьных незамужних, кто мечтает заполучить бывшего майора в спутники жизни или хотя бы грелкой в постель.

— Люда, мне того же, что Ольге Алексеевне, только вместо компота чай из ведра и винегрет на витаминный заменить.

— Ой, Петя, возьмите лучше котлетку пожарскую, их сегодня привезли, — лебезит, пытаясь угодить. Мысленно отмечаю, что в школьном буфете процветает неравенство по половому признаку, но решаю вслух не комментировать.

— Так что с рукой? — не отстает Михалыч, неожиданно настоявший на грече с печенкой.

— Неудачно прибиралась в кабинете.

— Повязку надо сменить. Пластырь на сгибе в два счета отклеится. Зайдите в медкабинет. Вам одной рукой несподручно, явно, — в его словах только факты, но глаза глядят с теплотой. Завхоз не торопится отводить взгляд, а я почему-то смущаюсь, слишком резко толкая поднос по линии раздачи, так что морс проливается.

— Оля, садитесь к нам, — зазывает директриса, а Оболенская ехидно поддакивает. Замираю у кассы, не спеша в «клубок единомышленников». Но вариантов нет, придется давиться обедом в обстановке, больше располагающей для принятия яда.

Спасает меня замдиректора по АХЧ. Михалыч возникает рядом и с армейской прямолинейностью заявляет сидящим за учительским столом:

— Девушки, прошу извинить Ольгу Алексеевну. Я воспользовался служебным положением и договорился о частной консультации, насчет поведения моего племянника. Парень давно ремня просит, но сейчас, говорят, такие методы вне закона. Вот и хочу узнать, если по заднице нельзя, то как можно.

Хмыкаю, стараясь не рассмеяться, но лицо мужчины совершенно серьезно — ни один мускул не выдает фальши внезапной импровизации. С таким противником нельзя играть в покер!

— Так что с племянником? — спрашиваю, когда мы усаживаемся за три столика от перешептывающегося руководства школы.

— Понятия не имею. Не видел оболтуса с прошлого лет. Решил, вам нужно больше пространства, а там одно место свободное и то в углу, — он принимается есть как ни в чем не бывало, словно мое спасение что-то само собой разумеющееся.

— Спасибо, — отламываю кусочек хлеба и, макнув в подливку, отправляю в рот. Михалыч есть быстро, аккуратно, справляясь с салатом и горячим, пока я ковыряю вилкой винегрет. Боковым зрением чувствую женские взгляды: заинтригованный — директрисы, ревнивый — буфетчицы, надменно-ненавидящий — Оболенской. Аппетита нет.

— Если не будете, я заберу на ужин. Для одного готовить лень, а печенка, кстати, весьма неплоха. Хоть и вчерашняя.

— Хотите спасти меня не только от сплетников, но и лишних калорий? — улыбаюсь, но цепкий взгляд бывшего военного адресован не мне, а чему-то происходящему за спиной.

Атмосфера в школьной столовой внезапно меняется — девочки и женщины восторженно ахают, парни хихикают и громко перешептываются. Обернувшись, каменею — в дверях Орлов с огромным букетом алых роз, которые я не люблю, но неизменно получаю на все праздники, потому что муж воспринимает только эти цветы. Девочкам он дарит розовые в знак нежности, теще — белые, а своей матери всегда какие-то необычные — лиловые, оранжевые, синие. Интересно, Оболенская в этом цветовом спектре какие заслужила?

Заметив меня, Володя приобретает вид кинозвезды на встрече с поклонниками — радостно машет, тянет голливудскую лыбу и летящей походкой окрыленного любовью спешит между столиками. Директрисе и компании он отвешивает легкий поклон и пожелание приятного аппетита, а я мелочно отмечаю, как недовольно надувается Ангелина, не получив личного приветствия. Взгляд мужа по любовнице проскальзывает, будто не замечая, хотя Оболенская чуть ли не привстает при виде кавалера с цветами. Но нет — эта показательная демонстрация любви не по ее душу.

Выдрессированный годами супружества организм требует вскочить, шагнуть навстречу супругу и благодарно принять дар, подтвердив при свидетелях искупление грехов и наше примирение. Но я вцепляюсь в пластиковый край стола и сижу, почти не шевелясь, пока Орлов не останавливается в двух шагах, распространяя вокруг себя аромат цветов и парфюма. Полфлакона на себя вылил, не иначе. Обычно делает так, если с вечера сильно перепил и пытается заглушить алкогольное амбре. Приглядываюсь — Володька действительно выглядит изрядно помятым — под глазами мешки, на щеках щетина дневной небритости, дорогого галстука нет, да и верхние две пуговицы рубашки расстегнуты. Тем, кто плохо знает моего мужа, облик может показаться нарочито небрежным и стильным, но я — та, кто каждое утро завязывала на его шее виндзорский узел и выслушивала рассуждения о непозволительной для руководителя небрежности — понимаю — ночью Орлов бухал, утром проспал, одевался в спешке и теперь сменил тактику с угроз на подхалимаж и заискивание. В школу с дорогим веником тоже приперся неспроста — знает, что на публике я не посмею закатить сцену, да и выглядеть для окружающих мужем мечты для него всегда было важнее, чем быть им на самом деле. Теперь я понимаю это, а еще совсем недавно бы растрогалась и уже прижимала к груди букет ненавистных колючих цветов.

— Какой сегодня праздник? — не могу заставить голос звучать уверенно. Присутствие мужа точно обнуляет все обретенное за минувший день. Он возвышается над столом — довлея, подчиняя своим авторитетом и властью. Володька чувствует мою слабость. Напряженная искусственная улыбка сменяется довольной, победной:

— Просто решил устроить любимой жене небольшой сюрприз. Да и есть что отметить: я подписал крупный госзаказ на три ледокола, — последнюю фразу произносит нарочито громко, чтобы услышали все. За учительским столом начинают перешептываться, а Михалыч громко хмыкает:

— Новый виток в освоении Арктики. Ледоколы пробьют льды, а розы растопят сердце.

На лице Орлова выступают желваки, но он ограничивается кратким негодующим взглядом, способным смутить любого из подчиненных, но почему-то вызывающим у бывшего десантника нахальную, почти провокационную ухмылку. От которой охвативший меня испуг внезапно отступает, а ступор проходит.

— Поздравляю. Роскошный букет.

— Смотрю, ты еще не обедала. Поедем в ресторан, там, мягко говоря, блюда поаппетитнее, — муж протягивает руку, а я остаюсь сидеть, хотя это выглядит все более вызывающим. На нас устремлены все взгляды обедающих — такого шоу школьная столовая еще не видала.

— У меня скоро ученик и гора отчетов. Придется обойтись без изысков. Но я рада за тебя и благодарна за приглашение.

Орлов сжимает букет так, что бедные цветы хрустят, чуть не ломаясь. Глаза темнеют от злости, губы бледнеют, напряженно изгибаясь. Но толпа свидетелей на руку и мне — при чужих Володя не позволит пострадать незапятнанной репутации идеального мужа и бизнесмена.

Конечно, я могу остаться сидеть, смотреть снизу вверх, как его корежит сдерживаемыми эмоциями, наслаждаться маленькой местью и краткой победой, но тоже не хочу выносить сор из избы, а семейный конфликт на всеобщее обозрение. Потому поднимаюсь, беру букет и даже выдерживаю нарочито затяжной поцелуй — правда, в подставленную щеку, но на людях, большая часть из которых несовершеннолетняя, это вполне укладывается в рамки приличий.

Розы впиваются шипами в ладонь, колются сквозь тонкий пластырь, отзываясь болью в свежей ране. Кто-то несмело аплодирует.

Орлов по-хозяйски стискивает меня в объятиях и шепчет на громкости, которую явно слышат все:

— Хорошего дня, родная. Увидимся дома.

Я закрываю глаза. Стою, не в силах пошевелится. Приторно-сладкий цветочный запах бьет в нос, прогоняя мысли, лишая последних нервов. Молюсь только, чтобы он быстрее ушел. Отпустил из властной хватки, в которой мне так привычно находится, но так тяжело дышать.

К счастью, спектакль закончен. Владимир уже на полпути к выходу, только у директорского стола задерживается, чтобы наградить комплиментами — всех, кроме Оболенской. И этот жест тоже должен произвести на меня впечатление. Ангелина разве что не лопается от негодования, прожигая злобным взглядом соперницу, стоящую с охапкой алых роз.

Муж покидает столовую одновременно со звонком на урок.

— Поставьте в учительской, — протягиваю букет Валентине Павловне. — У меня обострилась весенняя аллергия, боюсь, что буду чихать весь день.

Букет перекочевывает в руки директрисе. Та восторженно прижимает его к груди, погружая лицо в кроваво-красные лепестки:

— Какой мужчина! Настоящий кавалер! Повезло вам с мужем, Ольга Алексеевна. Всем бы такого хотелось, да, Ангелина? — подмигивает завучу, которая размешивает чай в стакане, так интенсивно стуча ложкой, точно пытается разбить стекло.

Но я не смотрю на коллег и не слушаю продолжение обсуждения достоинств Орлова. На автопилоте выхожу из столовой, поднимаюсь на третий этаж, захожу в свой кабинет и кидаюсь к окну распахивая. Сердце заходится частым ритмом, перед глазами темнеет, а сознание сжимает первобытным иррациональным страхом — меня накрывает паническая атака. Не справлюсь. Не выстою. Не смогу…

Разговоры и топот ног за дверью стихают — школьники расходятся на урок. Самообладание возвращается ровно настолько, чтобы сесть за стол и взять ручку в почти не дрожащие пальцы. Но покой мне сегодня не светит — в дверь стучат. Не громко, но четко и уверенно — точно не Оболенская, эта дамочка вломилась бы без стука, а секретарь и директор обычно не ждут ответа. Здесь же не открывают без спроса. Ученик?

Стук повторяется.

— Войдите.

На пороге Михалыч, в руках поднос, на нем — фарфоровая кружка (откуда он ее взял в школе?), из которой поднимается легкий пар, шоколадная конфета в золотой обертке и аккуратно прикрытое салфеткой блюдце.

— Вы не успели пообедать, — мужчина ставит поднос на край стола, избегая смотреть мне в глаза. Неужели смущен? При этом движения бывшего военного четкие, а голос ровный, почти без эмоций:

— Ромашка — для спокойствия. Шоколад — для настроения. Ну и пирожок с капустой, вы, кажется, только их из всей выпечки предпочитаете.

— Еще с зеленым луком люблю, но в школу такие не привозят, — этот жест заслуживает больше чем просто благодарность. Теплый, искренний, заботливый. Человеческий. Когда последний раз кто-то был ко мне настолько внимателен? Разве что Светка вчера, и мама в наши редкие встречи. Все Володькино ограничивалось: «Будешь чай? Налей и мне».

Бережно беру в руки чашку и вдыхаю аромат. Действительно, ромашка. Извел дидактический материал по ботанике или нашел в запасах медсестры?

— Вы сами заварили?

— Да. Чай — лучшее успокоительное из разрешенных в рабочее время, — завхоз стоит по стойке «смирно», но в уголке губ притаилась улыбка.

— Спасибо.

— Не за что. — Михалыч кивает, разворачивается к выходу, но дверь резко распахивается, едва не ударяя мужчину. На пороге злобной фурией возникает Ангелина — пальцы с длинными ногтями скрючены, точно готовится выцарапать мне глаза, вместо улыбки звериный оскал — ни дать ни взять дикая сучка готова ринуться в бой. Не разбирая, шагает вперед и тут же оторопело замирает, практически наткнувшись на зама по АХЧ.

— Петр Михайлович?! — не говорит, выплевывает вместе с порцией змеиного яда. — Продолжаете сеанс помощи племяннику?

— Так точно, Ангелина Юлиановна, там случай особо запущенный, краткой консультацией не обойтись. У вас что-то экстренное?

Оболенская сверлит нас попеременно взглядом. Долго — секунд десять не меньше, но, видимо, так и не находит подобающего предлога для вторжения на мою территорию.

— Ольга Алексеевна, — не говорит, шипит со злобным прищуром.

— Да? — максимально надменно выгибаю бровь.

— Как закончите, зайдите к директору.

Не успеваю кивнуть — стерва разворачивается на сто восемьдесят, скрипя каблуками, и вылетает прочь.

Мой одновременно возмущенный и облегченный вздох звучит в тишине, как признание в страхах и несостоятельности. От внимательного взгляда отставного майора не ускользает ни нервный тремор пальцев, ни заливший щеки румянец подавляемой злобы. Хочется материться и закатить скандал, но — мы же в школе.

— Пейте чай, Ольга Алексеевна. Я проконтролирую, чтобы ближайшие двадцать минут вас никто не беспокоил. Ни гонцы с цветущими аллергенами, ни их пиявки.

Хихикаю над метким эпитетом, а в глазах Михалыча не ирония, но сталь:

— Буду рядом. — и уже в дверях, не оборачиваясь, как-то глухо, точно смущенно добавляет, — если вы не против, конечно.

— Конечно, нет. — Наконец-то отпиваю цветочный лекарственный настой. Сквозь приоткрытую дверь видно коридор. Завхоз садится на скамью напротив и что-то смотрит на экране смартфона.

Пальцы на фарфоровой ручке все еще подрагивают, но уже не от злости и страха, а нового, давно забытого ощущения. Успеваю допить и съесть конфету, прежде чем подбираю определение странному чувству. Впервые за много лет ко мне кто-то относится не как к само собой разумеющемуся приложению к успешной жизни, не как к прислуге или подстилке, а как к женщине.

В жесте Михалыча нет интима. Он выдержан в рамках коллег и приличий. Так обычно поступают близкие и друзья, а в моей жизни так давно не делал никто. Только я сама всегда угадывала — когда мужу или дочерям нужна помощь и поддержка, когда пора накрывать на стол, а когда приготовиться долго слушать поддакивая.

Нехитрый набор из чая, конфеты и пирожка показывает — все может быть иначе. Я вдыхаю остатки ромашки, чувствую на языке сладость шоколада. И встаю, поправляя одежду и делая шаг к двери, за которой тот, кто вызвался меня защищать и увидел во мне не жертву, не психолога и даже не обманутую женщину. Уже не жену Орлова, но просто Ольгу. Шаг за порог в тишину коридора сам по себе ничего не значит, но для меня это еще один робкий шажок к себе.

— Ольга Алексеевна? — Михалыч отрывается от экрана.

— Еще раз большое вам спасибо. Сейчас помою чашку и принесу.

— Не надо. Я сам, — уже подрывается забрать посуду из моих рук, но я успеваю сделать несколько шагов в сторону уборной. Бежать следом завхоз не решается, оставаясь дожидаться на посту у двери.

Пять минут спустя, когда поднос с чашкой перекочевывает к Михалычу, а я уже почти скрываюсь в кабинете, за спиной слышится — не резкое и уверенное, а тихое, сомневающееся:

— Ольга Алексеевна…

— Да? — удивленно оборачиваюсь, ловя себя на мысли — мне хотелось, чтобы он окликнул.

— Вечером в парке открывается концертный сезон. Музыка под небом. Первый день — мировые рок-хиты. Вы любите рок?

— Я… — вопрос вгоняет в ступор. В машине чаще слушаю аудиокниги, чем радио, а дома музыка мешает Орлову. Потому девочки надевали наушники, а я просто привыкла к тишине. Пару раз в год с мамой и дочерьми мы выбираемся в оперу — В Мариинку или Михайловский, но слушать арии вне сцены не особо готова. Люблю ли я рок? Отвечаю настолько честно, насколько могу понять саму себя:

— Некоторые песни Queen мне нравятся, но, кажется, больше люблю классический джаз и блюз. Серенада солнечной долины, например.

Михалыч молчит, поджав губы, и мне становится неловко. Неужели, сама того не желая, я его обидела? Но тут мужчина внезапно улыбается, легко, искренне, вмиг молодея лет на десять:

— Тогда просто сходите посмотреть, как цветет вишня. Японцы считают — это умиротворяет душу. А вам, психологу, наверное, важно душевное равновесие.

Улыбаюсь в ответ:

— Да, очень важно. Вы составите мне компанию? — само слетает с губ, не давая опомниться. Что я несу? Он же сейчас решит, что приглашаю едва знакомого мужчину на свидание! Ольга Орлова — двадцать пять лет верная одному-единственному внезапно сама предлагает вечернюю прогулку человеку, все общение с которым еще неделю назад сводилось к безликим «здравствуйте» и «до свидания». Но отступать некуда, тем более что мысли о пустой съемной квартире пугают еще больше, чем встреча в парке. На завтра запланированы посиделки со Светкой, а сегодня что — липкое одиночество и бесконечное пережевывание прожитых лет? Я пока не готова надолго оставаться наедине с собой. Просто вечер, просто коллеги, просто концерт под вишнями, да?

Михалыч расправляет спину в привычном «смирно», руки за спину, подбородок вздернут — готов принять вызов судьбы или отправиться в бой. Вот только в устремленных на меня глазах вспыхивает что-то озорное, живое и теплое.

— В семь у центрального входа. Подходит?

— В семь, — подтверждаю повторяя. Завхоз коротко кивает и, больше не говоря ни слова, уходит по коридору, чеканя каждый шаг строевым.

А я остаюсь стоять, бессознательно прижав ладонь к груди, где трепещет сердце. Не от предвкушения свидания, не от неожиданной смелости сорвавшихся слов, а от постепенно растущей дистанции, отделяющей меня прежнюю, от той, кем еще только предстоит стать.

И эта новая Ольга может сама выбирать, с кем ей смотреть на цветущие вишни или слушать музыку.