Развод. 10 шагов к счастью

5. Сеанс психотерапии

Поднимаясь по лестнице, сжимаю лист с чертовым списком, мысленно ведя внутренний спор. На каждый пункт стараюсь придумать свой ответ. Я психолог, специалист по кризисам. Но сейчас Ольга Орлова — просто женщина, которая боится. И все теории разбиваются о простую правду: когда тонешь, бесполезно читать учебник по плаванию.

Замираю на площадке второго этажа. Прямо — наша спальня, где еще сегодня на рассвете он был быстр и резок, как всегда по утрам, удовлетворяя «мужскую потребность». Налево — комната Лены, аккуратная, прибранная, пустующая уже два года, потому что дочь перебралась к своему парню. Направо — убежище Ани, пахнущее мятной карамелью и лавандовыми букетами, со стенами, увешанными набросками и эскизами. Она так хотела поступить в «Муху», но изменила планы из-за отца. Все в этом доме подчинено законам и желаниям одного человека. Все должно быть так, как решил или захотел Владимир Орлов.

Мой бунт смешон: разбитая чашка, кольцо в мусорке и три шага налево — вместо супружеской спальни в комнату младшей дочери, где, свернувшись калачиком на узкой постели, утыкаюсь лицом в старого плюшевого зайца. Мне некуда идти. Володя прав — я во всем виновата сама.

Виновата в безоглядной любви к одному-единственному мужчине, в готовности забыть обо всем ради семьи, в вечной попытке быть лучше, соответствовать ему — сильному, умному, привлекательному, идеальному, откуда не посмотри. В жизни, где есть интересы мужа, будущее дочерей, домашний уют, но… нет меня.

Внезапно вспоминаю наш первый крупный скандал — сразу после известия об обнаруженном у моей матери раке.

— Это не лечится! — сообщил Володя с лицом, на которым не дрогнул ни один мускул. — Вспомни своего отца — сколько денег ушло на операции, лекарства, лучшие клиники, а толку? Полтора года и в ящик.

— Мы должны попытаться, медицина шагнула вперед, — конечно, я тогда цеплялась за соломинку, но никак не ожидала услышать от мужа:

— Смирись. Она умирает, это вопрос времени.

Но я не смирилась, хотя и прорыдала всю ночь, чтобы наутро собрать все подаренные Орловым украшения, заложить в ломбард и оплатить прием у лучшего онколога страны и назначенный им курс лечения. Операция, терапия и препараты помогли — мама жива и уже пять лет вспоминает о раке только во время ежегодных осмотров. А еще с тех пор она боготворит зятя — спасителя. Я не сказала ей про украшения — было стыдно. А через месяц Володя внезапно заметил, что я ношу только старые простенькие серьги и обручальное кольцо. Вот тогда-то и разразился скандал, главным посылом которого было «как можно доверять и жить с человеком, который что-то скрывает и действует за твоей спиной?!»

Он обзывал меня предательницей, обвинял в трусости принятия неизбежного, предсказывал, что все потраченные деньги вылетят в трубу и лучше бы я заказала памятник на кладбище; требовал выбрать, где моя настоящая семья — он и дети или умирающая мать. А я давилась слезами, убеждая его в любви и преданности, и просила прощения, сама не зная за что. На следующий день он выкупил все украшения и швырнул их на стол, когда мы ужинали семьей:

— Смотрите, девочки, как мало значат мои подарки для вашей матери.

А утром я не смогла встать с постели. Просто не нашла сил подняться и пойти чистить зубы. Не хотелось есть, говорить, жить. Так началась депрессия, из которой меня вытащили препараты и доктор Аристов — профессор психиатрии. Именно книги, посоветованные лечащим врачом, стали первым шагом к обучению на психолога. Три месяца спустя я поступила на заочное и закончила его экстерном за полтора года. Кажется, именно тогда, впервые за много лет начав вновь чувствовать себя живой. Воспоминания о долгих сеансах со старым психиатром подсказывает если не решение, то хотя бы ключ к самой себе. Нахожу в телефоне контакт, которым не пользовалась несколько лет и, посомневавшись минуту, пишу сообщение:

«Профессор, доброй ночи. Это Ольга Орлова. Георгий Ильич, кажется, мне опять нужна ваша помощь».

На часах за полночь, и я не жду ответа, но пальцы сжимают трубку так, что костяшки белеют.

Однако мобильный почти сразу пиликает входящим: «Оля, я давно ждал вашего звонка. Готов принять завтра в 12.30»

«Буду», — отвечаю, не раздумывая и закрываю глаза. По щекам катятся слезы. Но впервые за день не от жалости к себе, а от облегчения и реально сделанного шага.

Я лежу в темноте, обнимая плюшевого зайца, и думаю: «Что, вообще, происходит со мной?» Володя не ударил. Он просто использовал слова, как нож, которые бьют глубже, чем кулак. Как всегда — он заставляет меня сомневаться в каждом шаге, в каждой эмоции. И самое страшное — это работает.

Вдруг вспоминаю, как муж уговорил Аню отказаться от художественной академии. «Ты же не хочешь быть всю жизнь голодной художницей и сидеть у нас с мамой на шее, правда?» — сказал он тогда улыбаясь.

Аня согласилась, потому что он умеет делать так, будто «нет» — это предательство. Будто его выбор — единственно правильный. А еще — словно мы с ним заодно. Впрочем, я всегда была на стороне мужа. Почти всегда. А в те редкие моменты, когда наши взгляды не совпадали, он убеждал в своей правоте. Заботой и любовью или, теперь правильнее будет сказать — манипуляциями и шантажом?

Медленно поднимаюсь с кровати, подхожу к зеркалу и смотрю на себя. Лицо заплаканное, глаза — как у загнанного зверя, волосы растрепаны. Приглаживаю пряди, понимая, что не помню — какого цвета они были в юности? До того, как я начала краситься в блондинку, как нравится Володе. Русые или каштановые? Судя по отросшим корням, темные, забывшие свою настоящую природу под краской так же, как я забыла саму себя под слоями прожитых лет.

Есть такое упражнение в психологии — выдержать взгляд собственного отражения. Честный, без иллюзий и масок. Смотрю в заплаканные глаза, хоть и очень хочу перестать. Выдерживаю, наверно, чуть меньше минуты, но этого хватает для осознания: я боюсь не бедности. Не одиночества. Я боюсь самой себя. Я не знаю, кто я без него. Но пришло время это выяснить.

На полке замечаю старый фотоальбом — еще из той эпохи, когда люди распечатывали снимки, а не фоткали на мобильный, через месяц забывая и стирая, чтобы освободить память телефона.

Раскрываю осторожно, наугад, точно боюсь повредить хрупкость страниц. Первым попавшимся фото оказывается вручение дипломов — я с лучшей подружкой Светкой, с которой мы все пять лет были не разлей вода, уже румяные от дешевого шампанского машем фотографу новенькими корочками — красными у меня и синими у Светы.

«Зато у меня цвет лица более здоровый», — шутила она. На мне модная в то время короткая юбка-трапеция и блузка, едва прикрывающая живот. Через два года, сразу после рождения Алены, Володя выбросит эту одежду как старую и вульгарную, а я лишь пожму плечами и улыбнусь, хотя очень любила и тот фасон, и мягкий, похожий на замшу материал. Сейчас, конечно, я бы такое и сама не надела — набранные за двадцать лет килограммы и варикоз после двух родов к мини не располагают.

Рассматриваю двух веселых девчонок — выпускниц педагогического, и думаю, как сложилась наша жизнь. Обе вернулись в родной город — работать учителями. Я — географии, Светка — химии. Только моя карьера завершилась через полтора года декретом, из которого я так и не вышла — муж получил повышение на верфи и сказал, что ему нужнее любящая жена, а детям — заботливая мать, а не вечно уставшая училка, посвятившая себя неблагодарным двоечникам. На следующей фотографии — последнее мое первое сентября в школе — в руках охапка гладиолусов и астр, а под сердцем уже наш первенец. Вокруг улыбаются ученики, на заднем плане машет рукой пухленькая рыжеволосая химичка: Светлана Александровна — Светик. В «нашей» школе она проработает еще десять лет, а потом переберется в поселок, где ей предложат должность зауча и однокомнатную квартиру с небольшим огородом в придачу. Сейчас она там директор и, по слухам, приютила с десяток окрестных котов. Наше общение уже давно ограничивается короткими поздравительными сообщениями на дни рождения и Новый год.

Светка Володю невзлюбила с первого взгляда, и он ответил ей взаимностью. Я точно оказалась между двух огней, где муж то и дело подкалывал подругу на предмет лишнего веса и будущего старой кошатницы, а Света либо отвечала колкостями, либо занимала позицию глухой обороны. Я пыталась найти баланс между двумя самыми близкими людьми, встречаясь с подругой на стороне. Но в каждую нашу встречу у Володи что-то случалось: то безотлагательные дела, требующие моего участия, то сердечный приступ, когда он одной ногой на том свете и только объятия любящей жены способны вернуть его к жизни. Постепенно мы стали встречаться все реже и реже, а потом общение и вовсе свелось к минимуму. Теперь я понимаю — муж изолировал меня от мира, создавая вакуум социального пузыря, в котором только он и дети. Тогда же мне казалось — это такая сильная любовь и желание постоянно быть рядом, дышать одним воздухом и переживать вместе каждый миг. Дети росли, карьера Володи строилась — забот мне хватало. Лучшая подруга осталась далеко за бортом.

Надо будет завтра позвонить Свете. Может, она помнит ту, другую меня? Настоящую, умеющую смеяться и знающую, чего на самом деле хочет Ольга Алексеевна не Орлова, но Шевченко?

Полночи листаю альбом, по кусочкам собирая себя. Вспоминая моменты, где мои решения казались правильными, но были обесценены словами мужа. Воскрешая желания, которые отодвинула на второй план, а после забыла. Вкус еды, которую перестала готовить, стиль одежды, которую разучилась носить. Дыхание успокаивается. Заяц в руках пахнет детством Ани, беззаботностью и верой в добро. На стене перед кроватью рисунки дочери, среди которых — мой портрет. Женщина с мягкими чертами, уставшими, но добрыми глазами. Внизу подпись: «Мама, которая может все».

Не хочу перекладывать на Аню свои проблемы и втягивать в наши с Володей разборки, но, мучительно нуждаюсь в объятиях. Чтобы рядом хоть ненадолго оказался человек, который меня просто любит — без условий, требований и манипуляций. Любит такой, какая есть, несмотря ни на что.

Сообщение отправляю, когда на часах шесть утра: «Анютик, я сегодня в Питере по делам. Пообедаем вместе?»

«С радостью, мамуль. Есть новый ресторанчик на Чайковского. Скину тебе локацию. Вы с папой?»

Замираю, прежде чем написать: «Я одна», добавляя следом «Люблю тебя, кнопка».

Младшая дочь тоже не торопится с ответом, или просто мне кажется, что время тянется бесконечно?

«И я тебя, мам. До встречи».

За стеной хлопает дверь, слышится мат и злобное бормотание — Владимир проснулся. Непроизвольно дергаюсь, ловя себя на мысли — надо успеть до мужа на кухню: поставить кофе, тосты, сделать омлет. А еще я вечером не подготовила ему костюм и рубашку, а ведь сегодня важная встреча!

Как запрограммированный на исполнение действия робот спускаю ноги с кровати и встаю, и только взгляд в отражение останавливает меня приступить к заложенной годами программе «правильной жены». Стоп! Не сегодня!

— Психованная дура! — орет за стеной муж, а потом слышится грохот, шаги, и дверь в комнату Ани резко распахивается:

— В чем я, по-твоему, должен ехать на переговоры?! — Орлов в одних трусах, а в руках сжимает вчерашний костюм, который, судя по заломам на ткани, даже не удосужился повесить вечером в шкаф. Наверно, так всю ночь и провалялся на кресле или даже на полу. Прислуга в лице жены не озаботилась порядком, а ему теперь страдай.

Пожимаю плечами, стараясь не отводить взгляд под пронзительной ненавистью, которой меня буквально окатывает муж.

— Возьми в гардеробе. Это соседняя дверь с ванной, — выдавливаю искусственную улыбку.

Владимир каменеет на секунду, а затем резко разворачивается, бросая через плечо:

— Тебе не понравится эта игра, обещаю.

— Это не игра, это жизнь, — смотрю в спину мужа и улыбаюсь — на сей раз искренне.

На кухню спускаюсь, когда он уже матерится на кофеварку, отказывающуюся взбивать правильную плотную пенку на его любимый капучино.

— Ольга! Ты ее сломала и не сказала мне? Явно забился фильтр или термостат — не хватает напора пара, — не совладав с эмоциями, Володя хлопает по корпусу дорогой кофемашины. Та в ответ плюется, оставляя коричневое пятно на идеально белой рубашке.

Внутри меня злорадно усмехается мстительная стерва, а правильная жена Ольга Орлова молча достает из холодильника йогурт и садится за стол.

— Чего ты добиваешься? — орет Владимир, потерпев поражение с кофе и яростно срывая испорченную сорочку. Нитки не выдерживают напора, пуговицы, оторвавшись, звонко стучат по кафельному полу, дорогой материал стонет на разрыв.

— Хочешь мне на весь день настроение испортить? Чтобы я переговоры слил? Такова твоя благодарность за все, что я делаю для семьи?! — муж уже брызжет слюной. Лицо перекошено напряженными желваками, губы искривлены гримасой, а в глазах такая темная злость, что сам дьявол бы испугался. Но я держусь. Нельзя поддаваться. Нельзя отвечать. Нельзя позволить вновь втянуть себя в битву, где я всегда проигравшая сторона.

Йогурт не лезет в горло, кажется горьким на вкус, но я стойко ем — ложка за ложкой, выказывая молчаливое презрение к истерике хозяина мира, неспособного без помощи даже сварить кофе и собраться на работу.

Не получив ответной реакции, Орлов уходит — точнее вылетает, хлопнув дверью так, что чуть не выбивает витражные стекла. Со второго этажа слышаться его чертыханья, а затем быстрые тяжелые шаги и нарочито громкое по телефону:

— Развлеки гостей. Жена задержала. Буду к половине девятого.

Очередная попытка сделать меня виноватой — в этот раз перед секретарем. Интересно, она в курсе, что в обеденный перерыв шеф трахает в кабинете любовницу?

— Ольга! — окрик мужа и резко распахнутая дверь заставляют вздрогнуть и обернуться. — Надеюсь, мы вчера все обсудили и тебе все понятно?

— Более чем, — улыбаюсь так, что скулы начинает ломить. Но Володе, похоже, достаточно искусственной улыбки. Уже на пороге он останавливается, точно что-то забыл, а затем стремительным шагом возвращается ко мне, хватает за плечи и впивается в губы властным, не принимающим отказа поцелуем.

— До вечера, — бросает, отрываясь от меня так же резко, как припечатывал, и больше не говоря ни слова, выходит прочь.

Недоеденный йогурт летит в мусорку, а рот хочется прополоскать — мерзко и горько. Тру губы, пока они не начинают гореть, стирая «ласку», клеймящею меня собственностью мужа. Орлов ни секунды не сомневается, что вечером все будет как обычно. Ему даже в голову не приходит, что покорная верная жена решится на бунт.

А я собираю сумку — паспорта (российский и загран), дипломы о двух высших — педагогическом и психологическом, конверт с подарочными деньгами, которые пять лет откладывала на всякий случай после урока с украшениями (вдруг ремиссия закончится и маме опять потребуется дорогостоящее лечение), зарядник от телефона и, на всякий случай, комплект нижнего белья.

Я не готова уйти из дома, но и не уверена, что смогу сюда вернуться.

— Валентина Павловна, доброго утра. Перенесите, пожалуйста, все записи на сегодня, мне очень нужно взять один день за свой счет. Заявление напишу завтра, — звоню директрисе школы. С той стороны явно хотят подробностей, но я ограничиваюсь обтекаемым «личные обстоятельства — потом расскажу» и прерываю разговор.

«Ласточка» до Питера долетает за час. И все это время я на повторе прокручиваю в голове, что скажу профессору, с каждым разом все глубже погружаясь в бездну из абьюза и манипуляций, которая все эти годы скрывалась под видом любви. Пытаюсь выключить обманутую жену и включить профессионального психолога. Выходит так себе, но кое-что я способна понять и без посторонней помощи.

Я на грани, но не прощения Володи или развода с мужем изменником. Все значительно тоньше и сложнее. Это грань между жизнью, которая давно перестала быть моей, и свободой, пугающей неизвестностью. Но самое страшное — не бедность, не одиночество, а осознание, что я сама позволила себе раствориться в чужой тени. Все эти годы я с удовольствием играла предложенную роль — покорно, внимательно следуя установленным мужем правилам. И если бы не случайность в лице Оболенской, жизнь бы продолжалась в том же русле, где меня все устраивало. А точнее, я не видела смысла и цели что-то менять.

Логика мужа безупречна, если смотреть на жизнь глазами Орлова. Но если отойти в сторону и попытаться быть не участницей, а наблюдателем — что я увижу? Холодный расчет, манипуляцию, игру, где есть безмолвная, всем довольная рабыня и непогрешимый господин. Но, может, мы оба просто не способны любить иначе? Ведь в парах так всегда: один ведет, другой следует, сильный решает проблемы, а слабый получает защиту. Четверть века я следовала за мужем, который пробивал для себя путь в большой бизнес и строил карьеру, при этом не забывая о семье. Действительно, все блага, что у нас есть — заработаны Володей, а я? Какова моя роль в его тени?

Орлов всегда говорил: «Женщина должна быть замужем, то есть «за» мужчиной. Не лезть вперед, не играть в «я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик», а позволить решать проблемы тому, кому это по плечу по праву рождения».

Именно с этого постулата моей семейной жизни мы и начинаем сеанс. Причем произношу сомнительную установку не я, а Георгий Ильич Аристов, одновременно предлагая мне присесть и пододвигая чашку с травяным чаем.

В кабинете Аристова запах, как в комнате Анюты — мята, лаванда и примесь чего-то медицинского. Сейчас я отмечаю эту деталь, а пять лет назад не заметила, просто подсознательно ощутив себя в безопасности. Словно знакомый аромат послал мозгу сигнал: «Врачу можно довериться».

Профессор — седой, с глубокими морщинами у глаз, показался мне стариком еще пять лет назад, и, кажется, он совсем не изменился, зато в кабинете прибавилось книг, а на стене дипломов и фотографий.

— Ну, Ольга Алексеевна, — его голос теплый, как плед, — рассказывайте.

Медлю, взяв обеими ладонями фарфоровую чашку и пригубив горячий напиток.

— Я не знаю, с чего начать.

— Начните с самого тяжелого.

— Муж изменил мне. Вчера. Я застала его в кабинете с… — голос срывается.

— С кем?

— С моей коллегой, завучем нашей школы.

Аристов наклоняется ближе:

— И как вы отреагировали?

— Разбила его любимую чашку. Выбросила обручальное кольцо. Сказала, чтобы бил, если он монстр… — мне становится страшно от собственных слов. Вчерашняя ночь и искореженное злобой лицо мужа встают перед глазами. Чашка в руках мелко дрожит, и чай проливается, обжигая пальцы.

— Чем ответил муж?

— Составил список. Что я потеряю, если уйду. Дом, деньги, статус. Девочек, потому что они «не дуры и выберут его».

— А что вы думаете об этом списке?

Закусываю губу. Признаваться больно, но я здесь не ради сострадания и успокаивающей лжи:

— Он прав. У меня нет ничего своего. Фамилия и та: двадцать пять лет я — жена Орлова. Даже не помню, какой у меня цвет волос натуральный.

Аристов протягивает зеркало со стола, наверно, такое же старинное, как и он сам — с ручкой в латунной раме:

— Кого вы видите?

Красные от бессонной ночи и слез глаза. Бледное не накрашенное лицо — вот уж точно, в гроб краше кладут. Морщины — на щеке, где когда-то была кокетливая ямочка, которую любил целовать Володя, и на лбу, продольные, как от вечного удивления происходящим. Пожимаю плечами, говоря первое, пришедшее на ум:

— Потерю.

Мимолетная довольная улыбка освещает лицо профессора:

— Я вижу женщину, которая решила бороться. Разбила чашку — значит, нашла в себе гнев. Выбросила кольцо — значит, отказалась от ярлыка. Пришла сюда — значит, готова идти дальше. Пять лет назад вас привез муж, а ко мне в кабинет за руку привела свекровь. Вы молчали почти весь сеанс. Тогда вы не были готовы выбрать себя, и мы работали над тем, как выжить в вашей ситуации и сохранить целостность души. Как вы прекрасно знаете, помочь можно только тому, кто сам ищет помощи. Иначе проблему получится только купировать, но не решить. Оля, вы знали, что я предлагал Владимиру семейную терапию?

Отрицательно качаю головой:

— Нет, Володя мне не говорил.

— Верно. — голос Аристова становится жестче, — он отказался. Владимир не считал тогда и не считает сейчас свое поведение причиной вашей психической травмы. Скорее наоборот — возникшее невротическое состояние жены воспринимается им как ваш недостаток, делающий вас сломанной, слабой, недостойной.

Всхлипываю, вспоминая, как спустя полгода после выписки свекровь как бы между делом заметила: «Повезло тебе с мужем, Оленька. Не каждый стал бы терпеть жену с таким диагнозом». «Диагнозом?» — удивилась я тогда искренне, а женщина покровительственно погладила меня по плечу и, понизив голос, прошептала: «Володенька по секрету мне рассказал про твою шизофрению». Вот так он всегда обставлял происходящее — герой, готовый на жертвы ради семьи, даже терпеть чокнутую, которая пропадет без его милостивой заботы.

— Но что мне делать теперь?

— Пять лет назад я хотел предложить вам с мужем совместные сеансы. Это длительный и не всегда успешный процесс, в ходе которого каждый должен взглянуть на свою роль в происходящем со стороны. Вы — осознать, что ни в чем не виноваты, и все попытки любить сильнее и быть достойной пусты и бессмысленны, пока принимаете правила абьюзера. Он — признать, что вся ответственность за ваши срывы и за его проступки полностью лежит на нем самом. Но правда в том, что ваш муж не искал и не ищет помощи, считая себя непогрешимым, а вы так сильно его любите и боитесь потерять, что в итоге почти лишились самой себя. Такие модели поведения не меняются без сторонней помощи или вмешательства самой судьбы, как в вашем случае. Вы правильно сделали, что пришли, Оля. Скажите мне, как психолог: какой диагноз вы бы поставили женщине, которая боится уйти, потому что муж «обеспечивает и решает все проблемы»?

Чувствую, как по щекам опять текут слезы:

— Синдром заложника.

— Вот и ответ. — Аристов усмехается. — Ольга Алексеевна, вы умный человек. Расскажете сами, что будет дальше?

Смотрю в пол, не в силах поднять глаза и говорю не профессору, а чаинкам на фарфоровом дне:

— Вы сказали «человек», а не «женщина». Это потому, что я больше непривлекательна? Поэтому он изменил?

— Нет. Потому что в нашу первую встречу ваш муж сказал весьма примечательную фразу: «моя жена умная для женщины». Это уточнение сразу определяло иерархию в вашей семье и принятые роли. Мужская — главенствующая, а женская — приниженная, второсортная. Потому я обращаюсь к вам в первую очередь, как к человеку и личности, но если интересно мнение, не профессионала, но, мужчины, хоть старого и давно списанного со счетов, то замечу — вы женственны, интересны в общении и у вас очень красивая улыбка, которую я бы предпочел видеть чаще.

Поднимаю взгляд, впервые за день чувствуя, как уголки губ искренне тянутся вверх. Возможно, Аристов льстит и пытается подбодрить, но от простых теплых слов на душе становится легче. Профессор удовлетворенно кивает:

— Вам предстоит пройти долгий путь. Скажите, когда вы в последний раз выбирали что-то для себя? Не для мужа, не для дочерей, и не для учеников — для Ольги?

Молчу, перебираю в памяти последние несколько лет, пока не нахожу нужное:

— Я выучилась на психолога. Хотя Володя был против, но смирился, решив, что обучение — часть терапии.

— Признаться, я был удивлен, узнав, что он позволил вам вернуться к работе в школе.

— Я тоже, — вспоминаю, каких трудов стоило уговорить мужа три года назад. — Кажется, он сдался, только когда за меня попросили обе дочери. Но мы сошлись на пол ставки, чтобы я «не утомлялась и могла по-прежнему уделять время семье».

— Ваш рассказ — классический пример травмы от абьюза. Вы говорите: «Я виновата в непривлекательности» — но разве вы заставляли мужа изменять? «Я забыла себя ради семьи» — а кто требовал этой жертвенности? «Без него я — никто» — но разве ваша профессия, помощь матери, любовь к дочерям не существуют отдельно от мужа? Ваша слабость — иллюзия, которую взращивали годами. Вы уже доказали обратное, когда спасли мать вопреки его воле. Когда получили образование. Когда обратились ко мне. Оля, я дам домашнее задание: проведите один день, принимая решения без оглядки на мужа. Начните с малого — выпейте кофе, который нравится именно вам, а не ему. Прогуляйтесь по маршруту, который выберете сами. Купите что-то — мелочь, безделицу, просто потому, что так захотелось именно вам. И посмотрите, останетесь ли вы при этом «никем».

— А если он окажется прав? — руки мелко дрожат, выдавая мои страхи с потрохами. — Если я действительно без него никто?

Аристов кивает:

— Нормальный страх. Поэтому давайте проверим это убеждение. И запомните — вы не виноваты. Не виноваты в том, что любили и верили. Вся вина целиком и полностью на плечах лгуна и манипулятора. Вы сильнее, чем думаете. Вы победили депрессию, спасли мать, получили образование, помогаете ученикам. Вы — не пустое место, не «приложение» к мужу. Вы — человек, у которого есть право на собственные мысли, чувства, выбор. И сейчас вам нужно выбрать себя.

— Я попробую, — нахожу силы расправить плечи и задать в лоб вопрос, который мучает меня со вчерашнего вечера. — Профессор, а что, если я не смогу уйти?

Георгий Ильич мягко улыбается:

— Тогда мы будем работать над тем, чтобы вы смогли жить в этом браке, не теряя себя. Но для начала — давайте узнаем, кто эта «вы».