Развод. 10 шагов к счастью

9. Давление

Мне совершенно нечего надеть! Возведенная в ранг анекдотов извечная женская проблема в моем случае актуальна и не высосана из пальца. Весь гардероб остался в нашем с Орловым доме, а здесь на съемной квартире в шкафу одиноко белеет рубашка, да на кресле валяется спортивный костюм — ну не в нем же гулять под вишнями, в самом деле! Надо было вчера слушать Светку и купить если не жуткое фиолетовое платье, но что-то подходящее для неформального выхода на люди. Вот только я и предположить не могла, что соберусь куда-то кроме работы или похода в магазин. Годы жизни отучили думать о себе, привыкать обратно странно и не то чтобы сложно, скорее, волнительно.

«У нас с Михалычем не свидание», — оправдываю себя, перелезая из офисных брюк в трикотажные спортивные.

«В парке и с собаками гуляют и с детьми играют. Одежда должна быть удобной, и совсем необязательно стильной», — пытаюсь отключиться от звучащего в голове голоса Володи, отчитывающего меня за тягу к свободным уютным штанам и не обтягивающему верху. Орлов считает, что женская одежда обязана одновременно быть сдержанной и подчеркивающей достоинства фигуры. Ну Геля-то все прелести демонстрирует разом, совершенно не сдерживаясь, а меня с возрастом стали смущать брюки, обтягивающие уже не самую аккуратную попу, и глубокие вырезы, в которых видна не упругость молодости, а грудь, выкормившая двоих.

Удивительно, но рубашка навыпуск весьма неплохо смотрится со спортивным низом. Привстаю на цыпочки, глядясь в зеркало, и отмечаю, что здесь даже уместен каблук, да и яркий платок на шее окажется весьма кстати.

Я себе… Не противна! До нравлюсь еще далеко, но это уже что-то. Понимание приходит неожиданным откровением. Не жертва, не тень великого Орлова, не страдающая от предательства и абьюза слабачка. Чуть полноватая женщина средних лет одобряюще улыбается из отражения. Подмигивает и достает алую помаду: «Ты справишься, Ольга. Все будет хорошо».

В вечернем парке, наверно, половина города — молодежь шумными стайками и влюбленными парами, семьи с колясками и детьми, одиночки с собаками или в поисках знакомств, пожилые пары, неторопливо прогуливающиеся по аллеям под руку. Столько людей предпочли теплый майский вечер домашним посиделкам и заботам.

Уличные гуляния Орлову не по статусу — толпу Володя не любит, особенно если она собралась не по случаю чествования великого и непогрешимого бизнесмена и мужа. Года три назад я сопровождала его на День города — верфь спонсировала памятник морякам — героям Второй мировой. Помню, как стояла у сцены, пока Владимир Сергеевич толкал проникновенную речь, как кукольно улыбалась, прижатая к его боку, а нескончаемый поток нужных и важных людей подходил выразить свое почтение, и как едва зазвучали первые аккорды приглашенной из Москвы группы, мы уже погрузились в автомобиль и отправились домой.

А сейчас, стоя у центрального входа, разглядываю людей и глазею по сторонам с интересом туриста, а не местного жителя. Точнее не так — с ностальгическим трепетом репатрианта, вернувшегося на родину из длительной ссылки.

— Здравствуйте! — звонкий детский голос прерывает созерцательную задумчивость.

— Ульяна? Добрый вечер, — ученица, с которой мы на днях лепили из пластилина личную боль улыбается широко и тянет за руку женщину, чье имя не к месту вылетело из моей памяти, хотя точно есть в личном деле девочки.

— Вы тоже на концерт? — она говорит быстро, слегка глотая окончания, словно речь не успевает за скоростью мыслей. Киваю, понимая, что ребенку нужно лишь подтверждение собственной догадки, а не моя правда.

— Папа рок любил, — мрачнея на миг, сообщает Уля, но тут же добавляет уже более веселым тоном, — и я теперь тоже. Мам, можно я сладкую вату куплю?

На входе в парк палатка, откуда выходят довольные дети с разноцветными сахарными облаками на палочках. Мать кивает, и девочка, пробубнив скороговоркой: «До свидания, Ольга Алексеевна», уносится за своей порцией липкого приторного счастья.

— Спасибо вам, Ольга Алексеевна.

Мы встречались однажды, шесть месяцев назад, почти сразу после страшного известия о гибели отца Ульяны. Помню ее глаза, из которых ушла сама жизнь, поникшую фигуру, утратившую стержень — не человек, тень. Дочь — единственное, что заставляло ее жить несмотря на боль потери. А сейчас передо мной привлекательная женщина с грустной улыбкой и бесконечной материнской любовью в устремленных на Ульяну глазах. Она смогла. Она нашла силы и стимул смотреть в будущее с надеждой. И глядя на вдову солдата, мне становится стыдно — за слезы, пролитые из-за измены мужа, за собственную слабость и пораженческие мысли. Мой мир рухнул, но не разбился, не сгорел, не пал «смертью храбрых».

— Спасибо вашей дочери, — отвечаю от всего сердца. — Я многому от нее учусь.

— Ольга Алексеевна, Татьяна Валерьевна, — нива Михалыча останавливается в нескольких метрах от нас. Одновременно киваем, приветствуя, а мать Ульяны тут же прощается, отправляясь к дочери, уже восторженно поглощающей сахарную вату ядрено розового цвета. Улыбаюсь, внезапно вспоминая своих — ни один поход Ани и Лены на аттракционы в детстве не мог обойтись без этого лакомства.

— Вы знакомы? — гляжу в спину уходящей женщины.

— Не более чем с остальными родителями. Память на имена и лица — издержки прежней профессии, — нас с завхозом разделяет пара шагов — оптимальное расстояние комфорта для едва знакомых людей.

— То есть если я завтра решу устроить вам проверку — сможете всех заходящих в школу назвать по имени-отчеству? — интересуюсь почти ехидно, а в груди разрастается смешливый озорной настрой, казалось, забытый в далеком детстве.

— Наверняка провалю. К первоклашкам целое отделение*(имеется в виду армейская тактическая единица, состоящая из 5–10 человек) приставлено. А тех, кто как Татьяна несколько лет ребенка приводил, назову.

— Ого!

— Зато с датами швах. День рождения сына и тот не сразу запомнил. Хотя вру — тещин до сих пор в памяти, как каленым железом выжжен, — Михалыч хмыкает, а я не сразу понимаю, что это подавленный смешок.

Мы идем по аллее, усыпанной лепестками вишен. Где-то вдалеке раздаются первые аккорды рок-концерта.

— Будете кофе или чай? — мужчина кивает в сторону ларька с напитками.

— Вряд ли у них есть с ромашкой, — отшучиваюсь, но мой спутник совершенно серьезно отвечает:

— Сейчас проверим, — и уже разворачивается, собираясь незамедлительно выполнять поставленную задачу.

— Не надо, — останавливаю, непроизвольно задерживая за рукав, тут же отдергивая пальцы, как от горячего. Что-то я слишком осмелела для той, кто два дня назад не смела и глаза поднять на других мужчин, кроме мужа. Орлов паталогически ревнив, хотя я ни разу не давала повода. Однажды целую неделю донимал меня подозрениями, просто потому, что показалось: уезжая утром к маме, я надела черное белье, а вечером, когда он встретил меня с электрички, была уже в бежевом. Не иначе как переоделась для любовника. Тогда я не подумала, но теперь понимаю: каждый из нас не только судит по себе весь мир, но и видит в другом собственные пороки.

Интересно, Оболенская уже вкусила всю прелесть Володиного характера? Сомневаюсь. Такие «привилегии» обычно доступны родным и близким, а не просто допущенным к барскому телу. Но, судя по поведению Ангелины, она считает себя особенной и метит на мое место не только в постели Орлова, но и во всех остальных отраслях. Неслучайно же сегодняшнее представление в кабинете?

Вероятно, все раздумья написаны у меня на лице, потому что Михалыч тихонько кашляет, привлекая внимания:

— Бросайте вы эту головнятину, Ольга Алексеевна. Знаете, в Японии есть традиция: любоваться цветами и молчать. Чтобы не спугнуть красоту. Только молчание должно быть настоящим, а у вас рабочие мысли гудят, как провода под высоковольтным напряжением.

— Тогда давайте возьмем чай и помолчим до конца вон той аллеи? — соглашаюсь, удивляясь, откуда в бывшем военном внезапная поэзия самураев Страны восходящего солнца.

За чай каждый платит сам, хотя Михалыч и порывается, поджимая губы на мой отказ, но принимая его без уговоров и навязывания. Именно то, что мне сейчас и нужно — свобода выбора и поведения даже в таких мелочах. Хотя то, что к чаю он покупает имбирный пряник и протягивает мне, вызывает умиление.

В моем стакане ягоды облепихи и черничный лист — желание скорого лета. У отставного майора — классика поездов дальнего следования — черный, с лимоном и двумя кубиками сахара. Замечаю, что коротко стриженные волосы еще влажные, как после душа, а подбородок слишком гладко выбрит — готовился к нашей встрече?

В этой части парка немноголюдно все поспешили на концерт. Мы идем по аллее, временами соприкасаясь рукавами рубашек, а вишневые лепестки кружатся в воздухе, застревая в моих волосах и оседая на широких плечах Михалыча.

— Ольга Алексеевна… — голос слегка напряжен, как будто на экзамене, а не на прогулке.

— Просто Ольга.

— Петр. — Он протягивает руку, а я подаю свою в ответ — не для поцелуя, а как равная, пожимая сильную сухую ладонь. Жест длится ровно столько, сколько положено приличиями — ни секундной дольше. В Михалыча будто встроен датчик четкого распорядка. Заканчивая рукопожатие, он подхватывает ближайшую цветущую ветвь и подзывает меня ближе:

— Это Розанна, — произносит с неожиданной нежностью. — Подвид сахалинской сакуры, видите — цвет лепестков уходит в красный?

Киваю, глядя не столько на лепестки, сколько на сурового мужчину, улыбающегося соцветиям на тонкой вишневой ветке.

— А я думала, вы больше по уставам и приказам.

— И по ним тоже. А еще по генеральным уборкам и инвентарным номерам, — он серьезно поджимает губы, но глаза смеются.

Продолжить разговор мешает резкий визг тормозов. Поблизости от нас, где аллея упирается в улицу, резко останавливается черный мерседес представительского класса. Нет нужды в номерах — без них понятно — это Орлов. Дверь распахивается, выпуская моего мужа собственной персоной.

— Ольга, садись в машину, — рычит приближаясь. Володя бледный, глаза горят, руки сжаты в кулаки.

Хочется отступить или уступить, как всегда, по привычке, и пойти с ним. Но я выбираю принцип поведения скальных обезьян — в любой непонятной ситуации замри и не шевелись, иначе рискуешь сорваться в пропасть. А она вот — развезлась прямо передо мной бездной расширенных зрачков, чумных от злобы глаз Владимира.

— Установил слежку в моем телефоне? — лепечу шепотом, проклиная себя за неспособность выкрикнуть это ему в лицо.

— Конечно, — Орлов и не думает отрицать. — Муж должен знать, где и с кем шляется его жена. Быстро ты, Олюшка, нашла мне замену!

Михалыч делает шаг вперед.

Заметив движение, Владимир хохочет:

— Защитник нашелся! Знаешь, кто я?

— Знаю, — голос отставного военного становится тихим, ледяным.

— Тогда уйди с дороги, товарищ майор, не мешай мужу воспитывать загулявшую жену!

Неожиданно Володя подскакивает, хватая меня за руку, тянет на себя. Пальцы впиваются клещами, причиняя боль. Пытаюсь вырваться, но муж усиливает хватку, шипя на ухо:

— Опозорить меня хочешь? Быстро садись в машину!

Дергаюсь резко, роняя стакан с чаем, рубашка трещит, пуговица на вороте не выдерживает, отрываясь.

— Нет! Пусти… — звучит умоляюще, одной интонацией подписывая проигрыш, как вдруг… Орлов больше не держит, не тянет, а скрюченный пополам хватает ртом воздух, держась ладонями за солнечное сплетение. В глазах испуг и недоумение.

А Петр Михайлович встает передо мной, не торопясь расслаблять сжатые в кулак, покрасневшие от удара пальцы:

— Женщина сказала: «Нет».

Нет. Набатом звучит в голове, давая не силу действовать, но упрямство противостоять.

— Нет. — Повторяю вслух, подкрепляя, — я никуда с тобой не поеду, Володя.

Он все еще корчится, сгорбленный, исходящий на ненависть мимикой и взглядом, и часть меня мучительно хочет кинуться к мужу — помочь разогнуться, унять боль. Только мне сейчас в разы больнее, чем деспоту, не принимающему отказов. Орлов получил под дых, а у меня выбита из-под ног почва привычного мира, и сердце разорвано в клочья. Но внешне на жертву больше тянет он — хрипит, хватается за грудь, а я стою равнодушным истуканом.

— Ты — моя жена. — Акцент на слове «моя». Собственность, привычка, неотъемлемая часть образа успешного бизнесмена и примерного семьянина. Распрямляется, пользуясь преимуществом в росте — теперь смотрит на меня сверху вниз.

— Нет. — хватаюсь за короткое слово, как за соломинку. — Я больше не хочу. Не могу быть твоей.

Звучит криво, за что Орлов тут же цепляется, не прощая противнику в моем лице ни малейшей оплошности:

— О, так теперь ты с этим? — презрительный кивок в сторону Петра. — Во все щели уже дала, да?!

Не успеваю остановить — Михалыч быстр и резок. А еще скор на расправу почти так же, как муж на слова. Десантникам, даже бывшим, не до демагогии. Правда, в этот раз не бьет — хватает за лацканы пиджака, вздергивая вверх. Володька реагирует, пытаясь ударить, но мажет. Они примерно одного роста и оба поджарые, крепкие, только муж обязан физической форме регулярным тренировкам в зале, а бывший десантник, похоже, не забыл приемы боевых единоборств. Схватка тухнет в зародыше — фитнес проигрывает профессиональным навыкам. Петр уходит от неумелой атаки, оказываясь за спиной, заламывает руку противнику, вынуждая практически кланяться мне в ноги.

— Извинись.

— Пшел на хер, — Орлов пытается вывернуться, но лишь взвывает от боли, чуть не падая перекошенной от злобы рожей в асфальт. Дико и неправильно, что мне совсем не хочется спасать еще вчера горячо любимого мужа?

— Извинись. — Повторяет Михалыч, а глаза бывшего военного смотрят в мои — ждут приказа? Испытывают? Изучают реакцию? Глядя на страдающего предателя, я должна чувствовать мелочное злорадство или удовлетворение, но вместо этого внутри штормит стыдом и жалостью. Стыдно, что кто-то увидит его, меня, нас в этой дикой сцене, точно списанной из плохого романа; жаль прожитой с закрытыми глазами жизни и того веселого, беззаботного парня, которому двадцать пять лет назад я, не задумываясь, сказала «Да». Видимо, слишком много разных «да», ступеней из больших и малых уступок и согласий, раздавших нам роли и приведших в этот весенний парк, где лепестки сакуры оплакивают прошедшую жизнь. Я смотрю в полные ненависти глаза мужа, на перекошенный презрением и злобой рот и с внезапной ясностью понимаю: в моем сердце больше нет к нему любви.

— Мы ждем извинений, — продолжает давить прямолинейный солдат, не знающий компромиссов, но бесконечно честный в поступках и отношении к миру. Но мне не нужны выбитые под давлением лживые слова.

— Хватит, — качаю головой. Михалыч кивает едва заметно, но смотрит так, точно прочел все сомнения, роящиеся в моей душе. Орлов же, напротив, воспринимает отказ очередной слабостью и своей победой. Скидывает руки Петра, сплевывает с высокомерным превосходством и бросает угрозу:

— Урою. Ты совершил самую большую ошибку в жизни, майоришка.

— Возможно. Зато не запятнал честь и сохранил совесть. — Завхоз отходит, оставляя нам пространство, и, судя по стойке смирно и цепкому немигающему взгляду, готовый в любой момент бросится на мою защиту.

— Хватит дурить, Ольга. Завтра приедут Митрофановы и наши девочки. Кем ты хочешь выставить меня перед семьей? Что я, по-твоему, должен сказать жениху дочери? Что его теща сбежала из дома с военным?

— Уверена, ты придумаешь более правдоподобный вариант. Уж что-что, а выставить себя в выгодном свете и принизить других у тебя выходит отлично.

Желваки на лице Орлова чудом не рвут кожу. Володя косится на Михалыча и молча проглатывает поток оскорблений, ограничиваясь лаконичным:

— Значит, нет?

— Нет, — подтверждаю и поворачиваюсь спиной. Позади раздается язвительное:

— Глупо. Думал, ты умнее.

— Что ж, значит, каждый из нас сильно ошибался в другом.

«Господи, помоги мне пройти пятьдесят шагов по аллее и не обернуться, не зарыдать, не бросится бегом прочь из парка — от позора, от боли, от самой себя, неспособной равнодушно уйти и не могущей покорно остаться! Кто бы знал, что так мучительно сложно выбирать себя!»

Михалыч держится чуть позади. Не догоняет, но и не отстает. Только когда мерседес Орлова проносится мимо, Петр ускоряет шаг. Опасался нападения с тыла и прикрывал спину?

— Тактика успешного отступления, — горько усмехаюсь, лишь бы хоть что-то сказать.

— Гауптвахты таким мало. Нужен трибунал. — Тон резок, а сказанное, как всегда, по делу и четко в цель.

— Я подам на развод, — сама не верю сказанному, но что-то внутри понимает — другого решения нет.

— Боитесь?

— Да.

Сердце бьется сильно, но это не страх. Это свобода. Пока неуверенная и хрупкая, но уже расправляющая крылья. Когда мы сворачиваем за угол, и мерседес скрывается из виду, Михалыч тихонько кашляет.

— Вы уверены, Ольга?

Я останавливаюсь и смотрю на него.

— Уверена, Петр. Я должна это сделать.

Где-то вдали рок-группа затягивает мажорный аккорд.

— Пойдемте, — мужчина подставляет локоть, но не настаивает. — Я провожу вас.

Беру его под руку. Не цепляюсь, как за опору и защитника, не поддаюсь порыву, а совершаю осознанный выбор.

Мы продолжаем прогулку, каждый погруженный в свои мысли. Вишневые лепестки все еще кружатся вокруг, один из них опускается мне на ресницы. Жизнь продолжается. И, возможно, прямо сейчас это только начало.

В десять вечера я одна на кухне съемной квартиры завариваю специально купленный в аптеке ромашковый чай. На столе ежедневник со списком дел и мобильный с неотвеченными от дочерей. Старшая, бросив попытки воззвать к здравому смыслу, прислала адрес ресторана с припиской: «Завтра. 18.00 Митрофановы. Жду тебя». А от Ани — фотография рисунка — женщина, с забранными в высокую прическу волосами склонилась над чашкой. За ее спиной гигантская монстера — мой новый портрет на память о визите в оранжерею.

«Ты мне льстишь. Вышло явно красивее, чем в жизни».

«Я так вижу. Красота в глазах смотрящего», — отвечает дочь.

Грызу колпачок шариковой ручки, глядя на записи в блокноте: «1. Известить жильцов об окончании аренды. 2. Открыть в банке новый, неизвестный Орлову счет. 3. Забрать из дома свои вещи. 4. Подать на развод».

Легко написать — не так просто сделать! Озаренная идей, пишу Анюте: «Ты будешь завтра на «семейном ужине» с родителями Артема?». Получив утвердительное: «Папа настоял» с кучей недовольных смайликов, отсылаю в ответ: «Нужна будет твоя помощь в одной авантюре. Прикроешь?»

Разумеется, моя девочка соглашается, не задавая лишних вопросов. Так бы и расцеловала кнопку! А после набираю номер подруги:

— Света, как насчет того, чтобы вместо пижамной вечеринки совершить кражу со взломом?!