Развод. 10 шагов к счастью

4. Манипуляции

Хуже новости об измене — только возвращение в пустой дом, в котором мы — еще семья. В коттедже на ближайшей окраине города из окна видно залив, где сейчас разливается кроваво-алый, предвещающий близкий шторм закат. Здесь на каждом углу наше уже бывшее счастье — фотографии из семейных поездок, глупые, но дорогие сердцу сувениры, грамоты и медали дочерей, забранные в рамочки смешные детские рисунки. Рубашка мужа на сушилке, сервиз, подаренный друзьями на фарфоровую свадьбу. Тонны воспоминаний, следы прожитых лет. Я опускаюсь на диванчик в прихожей, скидывая туфли и не зная, что делать дальше. Из зеркала на меня смотрит потерянная женщина средних лет, которая всю сознательную жизнь была хорошей женой, верной подругой, заботливой матерью и, как мне казалось до сегодняшнего дня, неплохой возлюбленной. Но — кому это нужно? Для чего это все теперь?! Мобильный с так и не отвеченным сообщением летит об пол, но не разбивается. Лишь осуждающе подмигивает экраном, отображая володькино «не жди». Где он? Какую губастую фифу теперь ужинает и танцует?!

Мне тесно и не хватает воздуха в этом идеальном пустом доме. Потому открываю настежь окно на кухне, наливаю чай, который тут же остывает в прохладе весеннего вечера, а я сажусь, не включая свет и жду. Решения, знака, откровения, понимания — почему я? За что меня так? Солнце тонет в темнеющем заливе, когда слышится звук отъезжающих ворот и цветник под окном перечеркивает свет фар. Бездумно бросаю взгляд на часы — без двадцати минут полночь. Я просидела над остывшей чашкой больше трех часов.

В прихожей знакомые шаги и ровное, как ни в чем не бывало:

— Чего без света сидишь? На электричестве экономишь?

Я не отвечаю. Не могу. Не хочу.

— Оль, ты чего? Давай включай свет, я устал! Сообрази поесть, раз еще не легла.

Вот он. Стоит в дверном проеме. Мой муж. Отец моих детей. Любовник Ангелины Оболенской.

— Да что с тобой? — Орлов нажимает выключатель. Жмурюсь от резкого света, чувствуя себя мышью в мышеловке.

— Что не так?

И тут плотину чувств прорывает:

— Не так?! — накопленные за день эмоции выплескиваются криком. — Ты хочешь сказать — ничего не произошло и мне привиделось?!

— Ну и что ты видела?! Не веди себя, как истеричка! Тоже мне проблема — целовались… — в голосе ни капли раскаяния, на лице ни следа смущения. Как всегда — уверенный в себе, генеральный директор Владимир Сергеевич Орлов.

— Ну и что?! Целовались у тебя на столе, Володя! И судя по расстегнутой ширинке — на поцелуях вы не собирались останавливаться.

Муж снимает пиджак, бросает ключи на стол и вместо извинения переходит в нападение:

— Все сказала или еще подробности вспомнишь? Я тебе подарил этот дом, детей поднял, а ты из-за ерунды закатываешь сцену? Вообще понимаешь, сколько у меня могло быть таких? Да они в очередь выстроятся, лишь намекну. Но я же с тобой! — разводит руками, точно открывает ребенку азбучные истины.

— Сколько? — хриплю, не в силах задать весь вопрос. Владимир кривится в усмешке:

— Что «сколько»?

— Сколько их было до Оболенской? — больнее чем сейчас быть уже не может, но если я узнаю, что все эти годы была слепа, глуха и глупа настолько, что не замечала многократные предательства, легче будет умереть на месте, чем вынести унижение.

— Оль, ну хватит... — муж внезапно меняет тактику. Голос мягкий, в глазах искренняя забота. — Ну, переспал пару раз. Ты же не девочка, чтобы в сказки верить! Мужчины по природе своей полигамны, а с моей работой надо спускать пар. Ну ошибся, с каждым бывает! Чайник горячий? — Володя отворачивается, чтобы нажать кнопку.

Смотрю в спину мужа и понимаю: он искренне считает измену мелким проступком. Ведет себя так, словно мы просто обсуждаем, как прошел день. Схватив из хрустальной вазочки любимый мятный леденец (уж не вкус ли Гелиных накаченных губ старается перебить?) муж подходит и кладет обручальное кольцо рядом с моей чашкой:

— Ты забыла у меня в кабинете.

Молча беру тонкий золотой ободок. Дешевый, легкий — помню, как Володя копил на него несколько месяцев. Тогда он был подающим надежды молодым специалистом, а я студенткой педагогического. Денег у нас не было, зато были любовь и мечты. Где это все теперь? Взвешиваю кольцо на ладони — несколько грамм золота ощущаются тяжестью прожитых лет. И, так и не сказав ни слова, иду к раковине и выкидываю в мусорку обещание в любви и верности до конца жизни. Володька смотрит, словно я еретик, совершающий святотатство, а потом взрывается:

— Ты совсем охренела, что ли?! Хочешь сломать себе и мне жизнь? После всего, что я для тебя сделал? Вообще понимаешь, что все здесь — благодаря мне? Этот дом? Твоя машина? Даже жалкая должность «психолога» в школе — потому что в ГОРОНО у меня связи!

— Близкие половые связи, — буркаю под нос, но муж слышит и бросает зло:

— Думаешь, тебя взяли за профессионализм? Ха! Тебя взяли, потому что я попросил! Без меня ты — никто. Обычная училка географии без стажа, отучившаяся на психолога, чтобы разобраться с личными неврозами. Кто оплатил твоей матери операцию? Ты что, сама бы все это заработала?

Я молчу и дышу через раз. Воздух заполняет легкие стекловатой — колкой, смертельной, вынуждающей открывать беззвучно рот, как выброшенная на берег рыба.

— Ну? — муж выгибает брови. — Сколько ты приносишь домой? Тридцать тысяч? Это даже на твои успокоительные не хватит.

Лицо горит. Логика Орлова железна: он кормилец — значит, имеет право решать. Его правила естественны: мужчине нужно разнообразие — это не измена, а физиология. Мои чувства — досадная помеха, как плохая погода: неприятно, но скоро пройдет.

— А Ангелина... — имя ненавистной соперницы само срывается с губ.

— Что Ангелина? — он ухмыляется. — Ты ревнуешь? Серьезно? Она ничего не значит. Просто свежо. Не ноет, не лезет с дурацкими вопросами. Следит за собой. Да поставь вас обеих рядом, как думаешь, кого выберет любой мужик? Вот, а она младше тебя всего-то на восемь лет!

Снимаю с полки его любимую чашку, старую, с трещиной на боку — единственную уцелевшую из всей посуды с нашего первого жилья — маленькой комнаты в заводском общежитии.

— Ты даже не извинишься?

Володя закатывает глаза, будто я спрашиваю, почему трава зеленая.

— Извиниться? За то, что я обеспечиваю тебе и детям жизнь, о которой ты даже мечтать не могла?

Он встает, подходит слишком близко.

— Послушай, Оль, — его голос становится опасным. — Ты хочешь скандала?

Смотрю в знакомое, родное лицо, на родинку на щеке, которую столько раз целовала и обводила пальцем, на тонкий шрам над бровью — последствие лыжного марафона в старшей школе, и словно впервые вижу чужого мужчину, которому важна не я с эмоциями, мыслями, болью и страданиями, а его неизменный комфорт, где жена — четко работающий обслуживающий потребности хозяина механизм.

Пальцы сами собой разжимаются, и любимая чашка мужа летит в раковину и раскалываясь по старой трещине. Осколки прежней любви — символ сегодняшнего дня и всей моей жизни.

— Это просто старая чашка, она давно была со сколом, — шепчу в свое оправдание, вжимаясь в стену.

— Безрукая! — орет Владимир, занося руку, как для удара.

— Бей.

Мой голос звучит тихо, но так, что Володя на секунду замирает.

— Чего?!

— Бей, — повторяю громче, глядя прямо в его глаза. — Дай мне повод уйти. Дай мне понять, что я не сошла с ума. Что ты не просто мерзавец, а настоящий монстр.

Его сжатая в кулак рука дрожит.

— Ты ебнулась.

— Нет, Володя, я прозрела.

— Не делай из меня чудовище, — уже тише и отступив на шаг, но руки все еще сжаты в кулаки. — Ты же знаешь, что я никогда тебя не бил.

Пожимаю плечами:

— До сегодняшнего утра ты и не изменял. Так я «знала», — последнее слово выплевываю, точно отравленное. Лицо Владимира Орлова перекашивается, словно я действительно в него плюнула. Вижу, что он на взводе, но выдержки мужу хватает отойти и сесть за стол, отодвинув для меня стул:

— Давай все обсудим, раз ты так хочешь.

Берет из стакана на подоконнике цветной карандаш и блокнот — напоминание об Ане, которая с раннего детства рисовала в каждую свободную минуту. Я думала, она станет художником, но Володя настоял на Академии Госслужбы: у него связи и для дочери уже греют место в Смольном.

Белый лист делит пополам красная вертикальная черта — точно порез на коже.

— Запишем, что ты потеряешь, а что приобретешь.

Быстрым размашистым почерком на бумаге появляются алые, режущие глаза слова к каждому из которых Володя не скупится в пояснениях:

«Потеряешь:

— Дом. Да, этот коттедж с видом на залив.

— Уровень жизни. Никаких дорогих вещей, любимых тобой концертов, театров, поездок за границу.

— Статус. Сейчас ты жена Владимира Орлова, известного предпринимателя, одного из самых уважаемых людей не только города, но и региона.

— Финансовую стабильность. Твои тридцать тысяч — это смешно, их на еду с трудом хватит, а ты привыкла не смотреть в магазинах на ценники.

— Обеспеченное будущее для детей. Без моих связей — ни престижного вуза, ни карьеры».

Муж смотрит, оценивая реакцию, а затем, лениво растягивая слова, добавляет:

— Зато ты приобретешь свободу. Без денег, без мужчины, потому что кому нужна баба твоего возраста и прямо скажем уже не красавица, да еще с двумя девками на выданье. Хотя девочки не дуры, особенно Лена. Они быстро поймут, на чьей стороне выгода и мозги. Я бы не рассчитывал, на их поддержку. Но нищая и одинокая ты сможешь гордиться собой, живя в хрущевке и до пенсии вытирая сопли школьным слабакам. Не жизнь, а сказка! Зато — все сама, — он отбрасывает карандаш, откидывается на стуле и ждет.

Все так. Его логика, как всегда, безупречна, но почему мне кажется, что этими красными буквами только что подписан приговор нашему браку? Молчание Володя принимает за покорность и согласие.

— Ну, разобрались? Тогда пойдем спать. У меня завтра в восемь совещание, приезжает комиссия из Москвы — крупный госзаказ, все должно пройти безупречно, — он встает, подходит ко мне, отчего непроизвольно отвожу полные слез глаза. Но муж даже не смотрит. Заглядывает в мусор и вытаскивает обручальное кольцо:

— Дешевка. За такое в ломбарде даже пару тысяч не выручить, — и без дальнейших комментариев кладет рядом со мной на столешницу. — Куплю тебе новое, подходящее по статусу.

И отправляется к выходу, уже в дверях бросая через плечо:

— Жду в спальне.

Я знаю, что будет дальше. Мы проходили это десятки раз. Все ссоры и скандалы заканчиваются одинаково. Он будет ждать, лежа в постели — мокрые после душа волосы, точно пытался смыть чувство вины, глаза, горящие обещанием любви и наслаждения. А как только я лягу рядом, на свой краешек кровати — поцелуи и ласки, с признаниями в любви и откровенными комплиментами, от которых я до сих пор краснею как невинная первокурсница. Он будет играть роль идеального любовника, чуткого мужа и надежной опоры во всех бедах. А я сперва буду лежать бревном, но потом все равно поддамся. Ведь Володя знает досконально — как заставить стонать от любви.

Но и как заставить страдать от боли он тоже знает на отлично. Вспоминаю частый сценарий нашего утра, когда мне еще хочется нежиться под одеялом, досматривая сон, а Орлов уже бодр и готов покорять весь мир своим мужским «Я». Как, не спрашивая разрешения и моих желаний, сильное тело берет свое, как зарядку выполняя моцион супружеского долга.

Он мужчина, у него потребности — думала я раньше, а сейчас, кажется — это насилие. После увиденного в кабинете, после того как его губы целовали другую, спальня представляется мне пыточной, а от одной мысли о близости передергивает и тошнит. Но муж прав — я совершенно не представляю другой жизни. Мира, в котором не будет его, этого дома, всех тех благ, которые не роскошь, но многолетняя привычка. Мы были слишком молоды, когда влюбились и поженились, еще толком не поняв самих себя. Потому теперь у меня нет ответа на вопрос — кто я? В каждом серьезном поступке, в каждом решении и достижении — всегда тень того, чью фамилию я ношу больше двадцати лет.

Не знаю, что делать дальше, куда бежать, кому звонить. Знаю одно — больше так жить нельзя.