Развод с миллиардером. Крепость из песка

Глава 11

Виктория

Утро начинается со звенящей тишины. В доме настолько тихо, что слышно, как гуляет ветер одиночества. Он забирается в каждый угол, в каждую щель между идеально подогнанными дорогими панелями. Мирон ночевал сегодня не с нами.

Вчерашний наш разговор, вернее, монолог, который он произнёс, глядя мимо меня, повис между нами тяжёлым, ядовитым облаком. Он сказал, что даст мне время «прийти в себя» и «взглянуть на ситуацию адекватно». Словно боль и отчаяние от измены — что-то из ряда вон выходящее. Неадекватная реакция истерички жены на крушение вселенной.

Каждый новый шаг предателя отдаётся болью. Вроде всё уже знаю, всё для себя решила, но всякий раз словно режет душу тупым ножом без наркоза. Я брожу по дому, как призрак. Руки сами делают привычные движения. Бужу детей, проверяю готовность завтрака. Но всё это проходит словно мимо меня. Я где-то там, далеко, за толстым слоем стекла. Смотрю из зазеркалья на женщину в столовой. Жену предателя, пытающуюся сохранить видимость нормальности, пока у неё из-под ног выбивают землю.

Дети чувствуют напряжение. Они непривычно тихие за столом, не спорят, не смеются. Только ложки звякают о тарелки. И этот звук режет слух. Прячу глаза, ловя на себе взгляд старшего сына, Артёма. Ему двадцать. Он всё понимает. И от этого ещё больнее.

После завтрака младших разбирает няня, чтобы отвезти в школу. Я остаюсь в столовой одна. Опираюсь о столешницу из полированного камня, холодную и безжизненную. Не могу сдержать рыданий. Позволяю себе эту слабость ровно на пять минут. На время, пока дом окончательно не опустеет.

Слышу шаги. Быстрые, уверенные, мужские.

В дверном проёме возникает Артём. Его лицо, так похожее на лицо отца, искажено гневом и болью. В руке он сжимает смартфон, как оружие.

— Мам, это правда? — голос сына ломается до хрипоты. Он протягивает мне смартфон. На экране — размытая фотография моего мужа и Карины Луговой. Они выходят из ресторана. Он держит её под локоть.

Отвожу глаза, не в силах смотреть на доказательство его лжи. Моё молчание — и есть ответ.

— Папа ушёл к ней? — Артём не отступает. Смотрит на меня с требованием правды.

Странно, что он не узнал об измене отца вчера. Видно был очень занят.

Делаю глубокий вдох, вытираю ладонью предательские слёзы с щёк.

— Папа говорит, что встретил любовь. Что мы с ним исчерпали себя. — Голос звучит глухо, но хотя бы не дрожит.

— Любовь?! — Артём с презрением фыркает. — У них давно длится этот цирк? И он только сейчас решил уйти? Бросить тебя, нас из-за какой-то…

— Артём, не надо, — прерываю его. Не хочу слышать ругань в адрес той женщины из уст сына. Это унижает в первую очередь его. — Он твой отец. Как бы ни было, я не хочу…

— А чего хочет он? — взрывается Артём. — Он хочет отобрать младших?! Я слышал, как он с тобой вчера говорил!

Сын уже не маленький мальчик, а мужчина. Высокий, сильный, с челюстью, сжатой от гнева.

— Он сказал, что ты не справишься. Что заберёт у тебя Соню, Лизу, Витю, близняшек… Да как он смеет?!

Слёзы высыхают. Его гнев становится моим щитом. Кладу руку на его сжатый кулак.

— Сынок, он их отец. У него деньги, связи, власть. У меня только вы. И я не отдам вас никому. Ни за что.

— Так борись! — почти кричит он. — Мы с тобой. Я с тобой. Я тоже выступлю в суде. Скажу, что младшие хотят быть с тобой!

В его словах столько уверенности, столько непоколебимой поддержки, что в душе разливается живительное тепло. Я не одна в этом аду.

Наш разговор прерывает звук уверенных, быстрых шагов. Походка хозяина. Мирон вернулся. Вероятно, за вещами. Или чтобы продолжить вчерашний «адекватный» разговор.

Сын замирает, сочувствующий взгляд мгновенно становится жёстким, колючим. Он поворачивается к выходу, как бультерьер, готовый к атаке.

— Артём, нет! — шепчу я. — Не надо ссоры. Давай попробуем поговорить спокойно.

— С ним? Спокойно? После того что он сказал? Мам, он объявил тебе войну. Ты что, не понимаешь?

Я всё понимаю, но не хочу скандала при прислуге. Мирон появляется в дверях. Он выглядит помолодевшим, отдохнувшим. И от контраста с моим заплаканным лицом снова хочется рыдать. Шлейф аромата свежего воздуха и женских духов доносит до меня порыв ветра от распахнувшегося окна. Сжимаю челюсти. Даю себе слово, что больше предатель никогда не увидит моих слёз.

— Виктория, нам нужно обсудить… — начинает он деловым тоном, но замечает Артёма. — Сын, ты здесь. Хорошо. Я хочу, чтобы ты знал: происходящее между мной и твоей матерью — решение взрослых людей. Это никоим образом не касается моих чувств к вам, детям.

— Решение?.. — перебивает его Артём. — Чьё решение? Твоё? Мама тоже приняла это «решение»? Решение о том, что ты забираешь у неё детей?

Мирон морщится. Неприятно слышать правду от взрослого сына.

— Артём, не драматизируй. Я предлагаю условия, при которых дети будут иметь лучшее образование, лучшие возможности. Твоя мама… — он бросает на меня быстрый, ничего не значащий взгляд, — устала. Она заслуживает отдыха. А я могу дать детям больше.

— Ты можешь дать им больше денег, — парирует Артём. — Но не дашь главного, настоящей любви! Твоя Карина не заменит им маму. Ты хочешь разлучить их с матерью и после этого просишь меня не драматизировать?

— Сын, ты не понимаешь всех обстоятельств, — голос Мирона становится жёстче. В нём проскальзывает властность, заставляющая трепетать подчинённых. — Это сложная ситуация. И я прошу тебя не лезть в неё с подростковыми оценками.

— Мне двадцать лет, отец. Мои оценки как раз очень чёткие! — Он зло усмехается. — Ты предал нашу семью. Предал маму, которая двадцать лет была с тобой, рожала тебе детей, вела дом. А теперь хочешь отобрать у неё оставшееся. Так не пойдёт.

Мирон бледнеет. Его собственный сын, его наследник, бросает ему в лицо обвинения. Он ожидал, что деньги и статус решат всё. Что дети безоговорочно примут его новую «правду».

Холёное лицо краснеет.

— Артём, я твой отец. Ты не имеешь права разговаривать со мной в таком тоне!

— А ты имеешь право разбивать маме сердце? — в голосе Артёма проступает не детская, а взрослая, мужская боль. — Ты видел её глаза? Видел, как плачут младшие, потому что узнали, что ты разрушаешь наш дом? Нет? Тебе не до этого. Ты занят своей «любовью».

Мирон делает шаг вперёд, его лицо искажается гневом.

— Хватит! Я запрещаю тебе! Ты ничего не понимаешь в жизни! Взрослые отношения — не сказка!

— Взрослые отношения — это ответственность! — кричит в ответ Артём. — Это верность! А не бросать жену с шестерыми детьми, потому что приспичило сходить на сторону! Ты ведёшь себя как последний подлец!

Воздух в столовой становится густым, тяжёлым, им невозможно дышать. Я замираю, понимая, что остановить двух родных мужчин уже нельзя. Это раскол.

Мирон замирает, смотрит на сына не как на ребёнка, а как на врага. Равного.

— Если ты так считаешь, — его голос ледяной, — то, наверное, тебе не стоит брать у «последнего подлеца» деньги на твою учёбу, твои бесконечные развлечения, твою машину. И жить в его квартире.

Артём смотрит на него с таким презрением, что, кажется, воздух трещит.

— Думаешь, это всё, что есть в жизни? Деньги? Квартира? — он срывает с брелока ключи от подаренного на восемнадцатилетие «Мерседеса» и швыряет их на пол. Звонкий, финальный звук. — Забери. Мне не нужно ничего от тебя. Ни-че-го! С сегодняшнего дня я живу здесь, с мамой. И буду с ней до конца. Пока ты не оставишь её и детей в покое.

Сын поворачивается ко мне. Его глаза полны слёз, которым не позволяет пролиться. Он обнимает меня за плечи, крепко, по-мужски защищая.

— Пойдём, мам. Ты должна рассказать всё малышам. Они должны узнать об отце от тебя, а не из интернета. Мы будем все вместе.

Он ведёт меня из столовой, оставляя Мирона одного посреди роскошного, стерильного помещения. Оставляя его с деньгами, властью и звенящей тишиной, которую нарушили только ключи, брошенные на каменный пол.

Мы проходим по коридору. Я чувствую, как по спине течёт сила. Не моя. Его. Сила моего сына. Его честь, его ярость, его любовь. Она вливается в меня, согревает, заставляет расправить плечи.

Я не одна. Я никогда не буду одна. И это знание сильнее любого адвоката, любой угрозы Мирона. Это самая мощная крепость. Мы только что заложили её первый, нерушимый камень.