Развод с миллиардером. Крепость из песка

Глава 2

Виктория

Вечер. Я стою перед зеркалом в гардеробной. Пытаюсь застегнуть платиновую нить браслета на запястье. Пальцы не слушаются, дрожат. Тонкая застёжка снова выскальзывает из зажима. Сегодня наша годовщина. Двадцать лет официального брака. Фарфоровая свадьба. Мирон заказал столик в самом пафосном ресторане города, куда невозможно попасть без брони за полгода. Он прислал мне новое платье — струящийся стальной шёлк, который облегает фигуру, как вторая кожа. Оно прекрасно. Я прекрасна в нём. Высокая, подтянутая, с укладкой, которую час делал стилист, с макияжем, подчёркивающим скулы и губы. Со стороны — идеальная картинка. Изнутри — пустота, обтянутая шёлком.

Я слышу, как внизу хлопает дверь лифта. Это он. Его тяжёлые, уверенные шаги разносятся по мрамору холла. Он дома раньше обычного. Для такого события он нашёл время.

Я делаю последний вздох, ловлю в зеркале отражение женщины, которой должна быть, и выхожу к нему. Мирон стоит у большого панорамного окна, спиной ко мне, смотрит на огни города. Он в идеально сидящем смокинге. Седеющие виски аккуратно подстрижены. Он оборачивается. Его взгляд скользит по мне — оценивающий, деловой. Как будто осматривает новый актив.

— Ты готова? — голос ровный, без эмоций. Ни тени восхищения в серых глазах. Ни улыбки. — Машина уже подана.

— Мирон, — я делаю шаг к нему. — Может, сначала выпьем по бокалу шампанского? Только мы. Дети приготовили для нас небольшой концерт.

Он смотрит на часы. Дорогие, швейцарские, тикающие на широком запястье.

— Виктория, у меня нет на это времени. Ужин на восемь. После ужина — важный звонок с Гонконгом. Мы должны быть точны.

В горле комок. Гонконг. В девять вечера в день нашей годовщины.

— Но дети ждали… Лиза весь день репетировала стихотворение.

— Перенесём на завтра, — он отмахивается, доставая смартфон, чтобы проверить сообщения. — Завтра утром я буду свободен.

«Завтра». Это слово звучит как приговор. Как отложенная казнь. Сколько уже этих «завтра»? Завтра сходим в кино. Завтра поговорим. Завтра обсудим отпуск. Его «завтра» никогда не наступает.

— Мирон, нам нужно поговорить, — звучит тише, чем я хотела. Почти шёпотом.

Он отрывает взгляд от экрана, смотрит на меня с лёгким раздражением.

— Сейчас? Серьёзно? Мы опаздываем.

— Да. Сейчас. Это важно.

Он тяжело вздыхает, откладывает телефон на консоль.

— Хорошо. Говори. У тебя есть три минуты.

Я замираю. Что можно сказать за три минуты? Что я задыхаюсь в нашем идеальном доме? Что мне не хватает его взгляда, его внимания? Что я подозреваю его в измене? Нет. Не это. Не сейчас.

— Что с тобой происходит? — выдыхаю я. — Ты стал совсем другим. Отдалённым. Мы живём как соседи по роскошной гостинице.

Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни тепла, ни раскаяния. Только холодная расчётливость.

— У меня сложный период, Виктория. Ты не ребёнок, чтоб не понимать. Компания, кризис, переговоры. У меня нет времени на лирику. Я обеспечиваю нашу семью достойной жизнью. Всем, что у вас есть. Разве этого мало?

— Мне мало тебя, — срывается с губ. — Нам мало тебя. Дети перестали тебя видеть.

— Завтра, — он снова произносит это слово, отрезая все возражения. — Завтра утром мы всё обсудим. Спокойно, без истерик. А сейчас… давай не портить вечер. Ты знаешь, я ненавижу сцены.

Он берет телефон, поправляет манжеты смокинга и направляется к лифту, уверенный, что разговор исчерпан. Что каждое сказанное им слово — закон. Я остаюсь стоять посреди огромной гостиной, в дорогом платье, чувствуя себя абсолютно голой и беспомощной. Сцена не состоялась. Истерики не было. Очередная тихая капитуляция.

Мы едем в ресторан в гробовом молчании. Он просматривает документы на планшете. Я смотрю в окно на мелькающие огни. Ужин проходит так же безупречно и холодно. Он говорит с сомелье о вине. Делает мне тонкий комплимент по поводу платья, чтобы поддержать видимость общения. Отвлекается на звонки. Я ем устрицы, кажущиеся мне безвкусными. Чувствую на себе взгляды других гостей. Они смотрят на красивую пару. На успешного мужа и ухоженную жену. И видят сказку. А я чувствую лёд.

Возвращаемся домой ближе к полуночи. Мирон бросает мне, в задумчивости ступая на лестницу:

— Я сегодня очень устал и поздно лягу спать… — Шагает назад. — Уйду в гостевые комнаты, чтоб тебе не мешать.

Согласно киваю. Плетусь наверх по широким ступеням.

— Хорошо. Спокойной ночи.

На секунду смыкаю веки. Вот и спальни у нас становятся разными.

Он сразу идёт в кабинет — сделать тот самый «важный звонок с Гонконгом». Я в спальню. Скидываю ненавистное платье. Смываю с лица макияж. Надеваю удобный мягкий халат. Не могу уснуть. Тревога — живая, колючая, сжимает горло. Это не предчувствие. Я знаю, что что-то не так, очень давно и очень сильно не так.

Спускаюсь на кухню за водой. Дом погружен в сон. Только дежурный светильник освещает огромное пространство. Прохожу мимо его кабинета. Дверь приоткрыта, свет внутри выключен. Значит, звонок закончился, и он, вероятно, уже ушёл в спальню. Мы разминулись.

И тут я вспоминаю. Его старый планшет. Тот, что я видела днём. Он должен всё ещё лежать в ящике стола. Мысли бомбардируют голову: «А вдруг он его заблокировал? А вдруг стёр всё?» Жгучее, неконтролируемое любопытство гонит меня вперёд. Я захожу в кабинет, залитый лунным светом. Сажусь в его кресло. Открываю тот самый ящик. Планшет на месте.

Достаю его. Прикасаюсь пальцем к тёмному экрану. Он загорается. И снова — нет пароля. Нет защиты. Похоже, Мирон меня не боится. Словно я не вхожу в число тех, от кого стоит что-то скрывать.

Листаю экран. Корпоративные приложения, биржевые сводки. Рука сама тянется к иконке мессенджера. Открываю его. История чатов. Верхний диалог. Всё то же имя — «К.Л.». Сердце замирает. Я прокручиваю вверх. Сообщения не удалены. Их не так много. Они короткие. Сначала деловые. Потом тон меняется.

Он: «Как прошла презентация?»

Она: «Скучаю. Жду нашей встречи».

Сообщение от сегодняшнего утра. То, что я уже видела. Я листаю выше, датированное двумя неделями назад.

Он: «Ты прекрасно выглядела сегодня вечером».

Она: «Спасибо. Ты тоже. Жаль, нельзя было подойти».

Ещё выше. Поздняя ночь.

Она: «Не спится. Думаю о тебе».

Он: «Я тоже. Завтра позвоню».

Каждое слово — как удар тонким лезвием по живому. Они точные, аккуратные. В них нет панибратства, ничего лишнего. Но в каждой фразе — нежность. Та, которой мне так не хватает в последнее время. Нежность, которую он больше не дарит мне, но находит время писать ей поздно ночью. Находит слова, чтобы сказать, что она прекрасно выглядит. Он ждёт их встреч.

Я сижу в его кресле, в темноте кабинета, и держу в руках маленький экран, на котором горит доказательство моего краха. Во мне нет ярости. Нет желания крушить всё вокруг. Есть только всепоглощающая, леденящая пустота. Я как будто проваливаюсь в чёрную ледяную воду и медленно иду ко дну. Не плачу. Слёз нет. Есть тихий, беззвучный крик где-то глубоко внутри.

Я аккуратно, с болезненной педантичностью, закрываю приложение. Кладу планшет точно на то же место. Закрываю ящик. Выхожу из кабинета. Поднимаюсь по лестнице в свою спальню. Действия выверенные, механические.

Захожу в ванную комнату, включаю воду и долго смотрю, как она течёт. Скидываю халат. Поднимаю глаза на своё отражение в зеркале. Женщина тридцати девяти лет. Спортивная, подтянутая, красивая. Ухоженная кожа, длинные тёмные волосы. И абсолютно пустой, мёртвый взгляд карих глаз.

Трещина прошла не по нашему браку. Она прошла по моей душе. Разделила меня на «до» и «после». На ту, что верила в сказку, и ту, что держала в руках доказательство её завершения. Понимаю, что «завтра» он ничего обсуждать не будет. Его «завтра поговорим» — ложь. Такая же, как и все «скучные презентации» и «важные звонки в Гонконг».

Я возвращаюсь в спальню, ложусь на огромную кровать и смотрю в темноту на его сторону. Она пуста. Он так и не пришёл. Я остаюсь одна с тишиной и с новым знанием. Теперь всё будет по-другому. Теперь я должна буду что-то делать. Но сначала мне нужно пережить эту ночь. Пережить и решить, кем я стану, когда наступит утро.