Развод с миллиардером. Крепость из песка

Глава 16

Виктория

Сегодня последнее судебное заседание. Воздух в зале суда густой, спёртый, им тяжело дышать. Он пахнет старым деревом, пылью и чужими трагедиями. Я сижу прямо, положив холодные ладони на колени, стараясь дышать ровно и глубоко. Вдох. Выдох. Как учила адвокат. Сегодня решается всё. Не имущество, не деньги — всё это прах. Сегодня решается судьба моих детей.

Напротив, через ширину зала, развалился Мирон. Он в идеально сидящем костюме, который когда-то я выбрала для него в Милане. Его поза расслаблена, даже немного надменна. Он смотрит на судью уверенным взглядом хозяина жизни. Привык покупать и продавать всё, включая, как ему кажется, правду. Рядом с ним его адвокат — дорогая акула в очках в тонкой золотой оправе. Он что-то шепчет Мирону на ухо, и тот едва заметно кивает. Сердце сжимается от знакомой боли. И этот человек ночами напролёт строил планы о нашей большой семье, целовал меня, называя его крепостью. Теперь Мирон смотрит на меня как на препятствие. Как на врага.

Рядом со мной мой адвокат. Стальной взгляд Марии Самохиной направлен на папку с документами. Она не суетится, не шепчется. Она — монолит. Её спокойствие — моя опора.

— Суд идёт! — объявляет секретарь.

Мы все поднимаемся.

Судья — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом, поглядывает на нас поверх очков.

Я молюсь про себя, чтобы она любила своих детей. Чтобы была матерью, а не сухим чиновником в мантии.

Первым выступает адвокат истца. Акула в золотой оправе начинает вещать гладким, бархатным голосом. Он рисует картину, от которой сводит желудок. Говорит о Мироне как об образцовом отце, филантропе, человеке, создавшем империю своими руками. Об отце, способном обеспечить детям лучшее будущее. Лучшие школы, университеты, возможности. Постепенно его голос становится сочувствующим, почти скорбным. Он переходит ко мне.

— А что может предложить ответчица? — он разводит руками. — Женщина, двадцать лет прожившая на всём готовом, не работая, не зная реалий современного мира. Женщина, чья психическая устойчивость нарушена неизбежным крахом брака. Мы не сомневаемся в её любви к детям, но любовь — это не только поцелуи на ночь. Это образование, стабильность, безопасность. Мой клиент готов предоставить всё это в полной мере.

Чувствую, как по спине прокатывается волна холода. Мирон опять обманул. Он не собирается выполнять договорённости. Выставляет меня сумасшедшей затворницей. Беспомощной курицей, которая не сможет найти работу и заплатить за кружки детей.

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль помогает сдержать слёзы ярости и унижения.

Мирон ловит мой взгляд. В стальных глазах — не торжество, а холодное удовлетворение. Он действительно так обо мне думает. Создал и поверил в собственный миф.

Слово дают Марии Львовне. Она поднимается неспешно, поправляет манжету пиджака. Её голос тихий, но настолько чёткий, что его слышно в самом дальнем углу зала.

— Удивительно, — начинает она, — как господин Волков, столь успешный в бизнесе, совершенно не знает женщин, которые его окружают. А главное — свою собственную жену.

Она подходит к судье и кладёт перед ней первую папку.

— Это дипломы моей доверительницы. С отличием оконченный МГУ. Она первоклассный филолог. Прочтите отзывы с её последнего места работы… — Мария Львовна делает паузу, давая судье пробежаться глазами по документам. — Виктория Николаевна сознательно оставила карьеру двадцать лет назад, по обоюдному решению супругов, чтобы посвятить себя семье и воспитанию детей. Это не было продиктовано её неспособностью к труду. Это сознательный выбор любящей матери. Выбор, который господин Волков полностью поддерживал, пока это было ему удобно.

Мирон нервно дёргает плечом. Его адвокат быстро пишет в блокноте.

— Что касается стабильности и безопасности… — Мария Львовна продолжает говорить с почтением в голосе. — Позвольте представить вашему вниманию картину «стабильности», которую предлагает отец.

Она открывает папку. Смотрю с замиранием сердца. Это не архивные документы с компроматом, способные закапать нас обоих. А то, что мы собирали с большим трудом.

— За последний год господин Волков совершил одиннадцать зарубежных поездок. В шести из них его сопровождала госпожа Луговая… — В зале возникает шепоток. Мария Львовна не обращает внимания. — В период этих поездок он не выходил на связь с детьми по нескольку дней подряд. Пропущены дни рождения младшей дочери и среднего сына. Взамен были присланы дорогие подарки, купленные, как установлено, помощником. Вот подтверждающие чеки и показания персонала. — Она разводит руками: — Какая стабильность может быть в жизни детей, чей отец заменяет своё присутствие денежными суррогатами?

Адвокат Мирона пытается возразить, но судья останавливает его жестом.

— Ваша честь, я подхожу к главному. К моральной составляющей, важной для определения места жительства несовершеннолетних.

Голос Марии Львовны приобретает металлический оттенок.

— Господин Волков пытается представить себя столпом нравственности. Однако именно он, будучи в законном браке, завёл публичный роман с замужней женщиной.

Уголки сухих губ адвоката опускаются в скорбной усмешке.

— Именно он, узнав, что его супруга ждёт их шестого, общего ребёнка, планировал уйти из семьи. Он, а не кто-либо другой, вынес сор из избы, сделав частную жизнь достоянием жёлтой прессы. И теперь он хочет забрать детей? — она пожимает плечами. — Забрать у матери, которая, несмотря на немыслимые страдания, сохранила детям привычный мир, уют, чувство безопасности и тихую гавань?

Мария Львовна обращается к судье, говоря от имени всех преданных жён:

— Он предлагает им жизнь в эпицентре скандала. С женщиной, разрушившей их семью. Это, по его мнению — лучшая доля?

Я смотрю на Мирона. Он побледнел. Его надменная маска окончательно треснула. Он так и не понял, что я не Карина. Ожидал, что битва будет идти за деньги и квадратные метры. Не понимал, что я буду сражаться за каждую частичку души малышей.

— Я требую заслушать мнение детей, — твёрдо говорит Мария Львовна. — Они не предмет спора. Они — личности, чьё мнение, в соответствии с законом, должно быть учтено.

Судья, помедлив, соглашается. Детей по очереди приглашают в кабинет. Первой заходит пятнадцатилетняя Соня. Она смотрит на отца не по-детски сурово.

— Софья, с кем ты хочешь жить? — мягко спрашивает судья.

— С мамой, — её голос звенит в тишине зала. — Я не хочу жить с папой и той женщиной. Мне стыдно перед друзьями.

Мирон вздрагивает, будто его ударили.

Заходит двенадцатилетний Витя. Он весь сжался в комочек, испуганно косится на отца.

— Витя, не бойся, скажи правду, — шепчу я чуть слышно, и он кивает.

— Я хочу быть с мамой, — говорит, почти не разжимая губ. — Папа всегда на работе. И он теперь чужой.

Подходит очередь восьмилетних близняшек Ильи и Матвея. Они заходят вместе, держась за руки. Их наивные, чистые голоса звучат как приговор.

— Мы хотим к маме. Она читает нам на ночь книжки, а папа всегда забывает.

— От него теперь пахнет противными духами. Нам не нравится.

Я не могу сдержать слёз. Они текут по щекам беззвучно. Солёные и горькие. Это не слёзы слабости. Это боль от того, что их хрупкий мир пришлось принести сюда, в холодный зал, и бросить к ногам равнодушного закона. Я смотрю на Мирона. Он сидит, опустив голову, уперев взгляд в начищенные до зеркального блеска туфли. В его позе — поражение. Он проиграл даже без компромата и понимает это. Он потерял не только меня. Он потерял их. Цена нового счастья, которую он не просчитал.

Мария Львовна садится рядом и осторожно гладит меня по спине.

— Всё, Вика, — тихо говорит она. — Вы выиграли.

Но я не чувствую победы. Я чувствую опустошение и тихую, щемящую грусть по тому, что мы когда-то имели и что Мирон растоптал. Я сражалась не против него. Я сражалась за них. И это была битва, которую я не имела права проиграть.