Развод с миллиардером. Крепость из песка

Глава 3

Виктория

Утро после нашей неудачной годовщины начинается с неестественной тишины. Мирон ушёл рано. Я слышала, как защёлкнулась ворота, и это звучало как выстрел, отголосок вчерашнего. Дети уже разъехались по школам и колледжам, младшую, Лизу, увезла няня на развивающие занятия. В огромном доме, обычно наполненном гулом голосов, смехом и топотом детских ног, воцарилась звенящая пустота. Брожу по безупречно чистым комнатам, и каждая вещь — огромная семейная фотография в серебряной раме, подаренная им ваза из хрусталя баккара — кажется мне теперь памятником чему-то умершему.

Я пытаюсь заставить себя заниматься чем-то. Просмотреть недельное меню, которое прислал повар. Обсудить с главной горничной график стирки. Но пальцы не слушаются, а мысли путаются. Ловлю себя на том, что стою посреди гостиной и смотрю в огромное панорамное окно на залитый осенним солнцем сад. Всё здесь, до последней травинки, выстрижено и выверено ландшафтным дизайнером. Идеально. Безжизненно.

Моё одиночество нарушает тихий, почтительный голос горничной.

— Виктория Сергеевна, к вам Ирина Викторовна. Принять?

Ира. Одна из моих подруг. Верная спутница всех светских раутов и сплетниц номер один в нашем кругу. Обычно её визиты меня радуют — она всегда в курсе всего, приносит с собой ветерок свежих новостей и легкомысленной суеты. Но сегодня её имя заставляет моё сердце сжаться от непонятной тревоги. Она звонила вчера, поздравляла, я солгала, что всё прекрасно, что мы чудесно провели вечер.

— Конечно, прими. Я пройду в гостиную. И приготовь, пожалуйста, кофе для нас.

Машинально поправляю волосы, сглаживаю складки на шёлковых брюках. Вид у меня должен быть соответствующий. Вид счастливой женщины. Я тренировала это выражение лица годами.

Ирина влетает в гостиную, как ураган, одетая с ног до головы в новейший сезон какого-то модного дизайнера. От неё пахнет дорогим парфюмом и тревогой. Её глаза, обычно смеющиеся, сегодня бегают по сторонам, не желая встречаться с моими.

— Викулечка, родная! Ну как ты? — она бросается обнимать меня, и её объятия кажутся слишком порывистыми, почти нервными.

— Да как всегда, Ир. Ничего нового. Садись, кофе сейчас принесут.

— Ничего нового, — она фыркает, садясь на край дивана, как будто боится примять его собой. — Это ты мне потом скажешь.

Она откладывает свою сумочку из крокодиловой кожи, стоимостью с небольшой автомобиль. Снова окидывает меня взглядом, полным странной жалости. Её взгляд доводит мою тревогу до пика. Что могло случиться? Конец света? Ожидание катастрофы напрягает нервы.

Горничная приносит кофе на серебряном подносе, расставляет изящные фарфоровые чашки. Мы молчим, пока она не скрывается за дверью.

— Ира, что случилось? У тебя такой вид, будто ты на похоронах. Говори уже.

Она берет чашку. Замечаю, как дрожат пальцы, унизанные массивными кольцами.

— Сначала поклянись, что не скажешь Мирону, от кого ты это услышала. Он сожрёт меня живьём, а его адвокаты похоронят моего бедного мужа под тысячей исков.

Ледяная рука сжимает сердце. Мирон. Адвокаты. Почему сразу такие слова?

— Ира, что происходит?

— Поклянись, Вика!

— Хорошо, клянусь. Говори.

Она глубоко вздыхает. Ставит чашку. И с отвращением, как будто берет в руки что-то гадкое, достаёт из сумочки смартфон. Длинные, наманикюренные пальцы быстро бегают по экрану.

— Это гуляет в нескольких закрытых чатах. Вчера вечером выложили. Я не знала, показывать тебе или нет. Но… если не я, тебе покажет кто-то другой, и уже без всякой жалости.

Она протягивает мне смартфон. На экране — размытый снимок, сделанный, видимо, длиннофокусным объективом из машины или из-за угла. На нём мужчина и женщина. Они выходят из какого-то неприметного ресторана или гостиницы. Женщина в профиль. Высокая, стройная блондинка в элегантном пальто. Она смеётся, запрокинув голову. Я узнаю её. Карина Луговая. Жена телеведущего, Олега Новикова. Я видела её пару раз на благотворительных вечерах. Яркая, немного нахальная, из тех женщин, что привыкли быть центром внимания.

Смотрю на мужчину. Он идёт чуть впереди. Его лицо повёрнуто в сторону, воротник пальто поднят. Качество отвратительное. Но я замираю. Нет, не может быть. Я узнаю его по посадке головы. По тому, как несёт крупное тело — с лёгкой, почти артистической небрежностью, которая всегда меня восхищала. Узнаю широкие плечи. В кадр попадает знакомый разрез глаз, который кажется, прищурен от удовольствия. А потом я вижу его руку. Он держит ею дверь для Карины. И на руке, на запястье, массивный стальной хронометр с синим циферблатом. Тот, который я выбирала ему на тридцатипятилетие. Он его почти не снимает.

Мир сужается до размеров экрана. Звон в ушах заглушает все другие звуки. Я не чувствую дивана под собой, не вижу роскошной гостиной вокруг. Вижу только два размытых силуэта и его часы. Часы, которые я застёгивала на его руке утром всего пару дней назад.

— Это какая-то ошибка, — слышу я свой собственный голос, глухой и чужой. — Мужчина похож на Мирона, да. Но может, это его брат? Или похожий человек. Сейчас много…

— Вика, милая, — голос Иры звучит мягко, и от этой мягкости мне хочется кричать. — Там не один кадр. Листай дальше.

Мои пальцы, холодные и непослушные, проводят по экрану. Следующий кадр. Они стоят рядом с тёмным внедорожником. Он наклоняется к ней, что-то говорит ей на ухо. Его губы почти касаются её мочки. Выражение его лица… такого я не видела давно. Нежность. Полная, безраздельная поглощённость этой женщиной. Так Мирон смотрел на меня двадцать лет назад. Третий кадр. Она садится в машину, а он закрывает за ней дверь. И снова смотрит на неё с той же улыбкой. Счастливой, влюблённой улыбкой.

Читать сообщения, отправленные в неизвестность намного проще и не так больно. Я отбрасываю смартфон, обжигающий руки. Он падает на мягкий ковёр бесшумно.

Вскакиваю с дивана и отхожу к окну. Поворачиваюсь к Ире спиной. Мне нужно, чтобы она не видела моего лица. Не видела, как рушится каменная маска, которую я так старательно лепила все эти годы. Дыхание сбивается, в глазах стоит колючий туман. Я сжимаю кулаки. Пальцы впиваются ногтями в ладони. Боль помогает вернуться в реальность.

— Когда? — голос снова обретает твёрдость.

— Вчера днём. Примерно в то время, когда ты, видимо, готовилась к вашему ужину.

Вчера днём… Пока я проверяла, всё ли готово на кухне, пока с замиранием сердца ждала его возвращения, он был с ней. Смеялся с ней, что-то шептал ей на ухо. А вечером смотрел на меня пустыми глазами и говорил, что устал.

— Почему ты решила показать это мне? — я всё ещё стою к ней спиной, глядя на идеальный газон.

— Потому, что я твоя подруга. Потому, что завтра это увидит весь город, и все будут тыкать в тебя пальцами и ждать, что ты сделаешь. А ты единственная будешь не в курсе. Не хочу, чтобы ты узнала об этом от какой-нибудь падкой на сплетни желчной сволочи, вроде Лены Кривошеевой.

Она права. Поступила как подруга. Но в её голосе слышится не только сочувствие. В нём любопытство. Нетерпеливое ожидание спектакля. Она принесла мне не только боль. Она принесла мне сценарий. И теперь ждёт, как я буду играть свою роль. Обезумевшей жены? Униженной и оскорблённой? Сломленной жертвы?

Я медленно поворачиваюсь к ней. Чувствую, как по щекам текут слёзы, но даже не пытаюсь их смахнуть. Пусть видит всю глубину моей боли. Это то, чего она ждёт.

— Спасибо, Ир. Ты права. Лучше уж от тебя.

— Викочка, родная! — она снова подбегает ко мне. Её объятия теперь кажутся искренними. — Я так тебе сочувствую! Мирон козел! Подлый, ничтожный… Ну как он мог? С такой женщиной, как ты! С шестью детьми! Да он просто не в своём уме!

Ира изливает поток слов. Ругает его последними словами. Льёт на мою рану елей праведной ярости. А я стою и смотрю поверх её плеча. Не слышу её слов. Вижу только его улыбку на том фото. Улыбки, подаренные другой женщине.

— Что ты будешь делать? — наконец спрашивает она. — Ты с ним поговоришь? Выяснишь?

Я медленно качаю головой. Нет. Никаких разговоров. Никаких выяснений. Вчерашний вечер дал мне все ответы. Его холодность, его отстранённость, его «нам нужно поговорить». Теперь все пазлы сложились в единую, уродливую картину.

— Я не знаю, Ира. Мне нужно подумать. Одной.

Она понимающе кивает.

— Конечно-конечно! Я тебя оставлю. Только… будь осторожна! У него связи. Если ты решишь… ну, там, развод или что… тебе нужен будет адвокат получше, чем у него.

Она целует меня в щеку и, наконец, уходит, оставив в одиночестве с новой, чудовищной правдой.

Я остаюсь стоять посреди гостиной. Солнце продолжает ярко светить в окна, играя бликами на хрустальной люстре. Всё то же, что и раньше. Тот же дом, та же жизнь. Но теперь всё это — чуждое, чужое. Оно принадлежит той Вике, что верила в свой идеальный брак. Та Виктория мертва.

Я медленно иду к брошенному на диван своему смартфону. Открываю браузер. Пальцы набирают её имя. Карина Луговая. Выскакивают тысячи ссылок. Биография, карьера, фотографии. Она ведёт утреннее шоу на главном развлекательном канале. Включаю недавний выпуск. Она сидит в студии, смеётся, шутит с гостями. Красивая блондинка с голубыми глазами. Яркая, уверенная в себе, современная. Ей тридцать шесть. Всего на три года меньше, чем мне. Но она выглядит иначе. Из мира телевизионного успеха, гламура и бесконечных возможностей.

Выключаю видео. Мне физически плохо.

До меня доходит последняя фраза Иры. «Если ты решишь развод… тебе нужен будет адвокат получше, чем у него».

Адвокат. Дети.

Внезапно ледяной ужас пронзает меня насквозь, вытесняя всю боль, всю жалость к себе. Мирон не просто уйдёт к другой. Он сказал: «Нам нужно серьёзно поговорить. О детях». Сказал это вчера. А вчера он был с ней.

Он не просто хочет уйти. Он хочет забрать у меня детей.

Мысль настолько чудовищна, что хватаюсь за спинку дивана, чтобы удержаться на ногах. Нет, он не может. Он их отец! Он знает, что дети — всё для меня.

Но я знаю Мирона. Если он что-то решил, то идёт до конца. Его бизнес построен на этом. Он безжалостен к конкурентам. А теперь я стала для него конкурентом. Препятствием на пути к его новому счастью.

Тихое, жалкое отчаяние, заполняющее меня минуту назад, испаряется. Его место занимает новый, холодный и острый, как лезвие, страх. Не за себя. За них. За моих детей.

Подхожу к камину, над которым висит самая большая семейная фотография. Мы все вместе: я, Мирон, шестеро наших ребят. Все улыбаются. Идеальная семья. Идеальная ложь.

Медленно выдыхаю. Смотрю на своё отражение в стекле, наложенное на улыбающиеся лица. Глаза, ещё полные слёз, становятся сухими и жёсткими. Сейчас главное не торопиться, а всё хорошо обдумать.

Завтра об этом будут говорить все, смотреть мне вслед сочувствующими взглядами, но молчать. Я тоже буду молчать, надеясь, что это просто интрижка. Потому что, если заговорю, путь один — в суд. А я слишком люблю свою семью и своего мужа.