Развод с миллиардером. Крепость из песка

Глава 15

Виктория

Тишина, наступившая в душе после разговора в его кабинете, оглушает. Она не пустая, не мирная. Она густая, звенящая, как воздух перед сильнейшей грозой. Я жду. Я не сплю ночами, прислушиваюсь к каждому шороху. Но Мирон не звонит. Его адвокат выходит на связь с моим и говорит сухим, ничего не выражающим голосом: «Мой клиент просит время на рассмотрение ваших условий». Я прекрасно понимаю, что это значит. Он не «рассматривает». Он ищет лазейку. Пытается понять, как вывернуться, как обойти расставленные мной капканы. Он привык побеждать, а я внезапно перестала проигрывать. Я больше не наивная женщина, верящая пустым обещаниям. Пока он думает, я должна действовать. Дышать. Жить.

Мы с детьми на каникулах в нашем доме в Италии.

Не ожидала, что он станет для меня ловушкой. Большой, роскошный, наполненный дорогими безделушками, которые мы когда-то выбирали вместе. Каждая вещь, каждая фотография в рамке — укол в душу. Вот мы в Венеции, смеёмся, кормим голубей. Вот он держит на руках новорожденного Артёма. Его глаза сияют таким счастьем, что сердце сжимается от боли. Здесь, на этом диване, Мирон целовал меня в шею и шептал, что я самая красивая. А вон там, у камина, месяц назад он сказал, что уходит.

Призраки прошлого счастья стали моими мучителями. Дети у друзей — я солгала им, что у мамы срочные дела. Я не могу здесь находиться. Мне нужно место, где нет его следов. Где есть только я и моё будущее. Наше с детьми будущее, каким бы оно ни было.

Руки лежат на руле «Бентли». Машина мчится сама, будто знает дорогу. Я еду по старому, забытому шоссе, ведущему к морю. К вилле моей бабушки. Я не была здесь лет десять, наверное. Мирон считал это место слишком старомодным, не соответствующим нашему «статусу». Он морщил нос и говорил: «Вика, здесь пахнет плесенью и бедностью. Мы можем снять целый курорт, если ты хочешь этот кусок пляжа». Он предпочитал стерильные пятизвёздочные отели с личными дворецкими и видами на чужое, облагороженное море. А я… я обожала этот старый, немного облезлый дом. С его резными ставнями, покосившимся балкончиком и неповторимым запахом морской соли, смешанным с ароматом дерева и роз, которые когда-то сажала моя иностранная бабушка. Здесь я была просто Викой. Счастливой девочкой.

Останавливаю машину на заросшей травой и полевыми цветами площадке перед ним. Вилла, нет, даже не вилла, а просто большой старый дом, стоит на самом обрыве. Отсюда открывается вид, от которого перехватывает дыхание. Бескрайняя синь моря, сливающаяся с горизонтом. Белоснежные паруса яхт вдали, как бумажные кораблики, и золотая полоска безлюдного пляжа внизу. Сердце замирает и ноет одновременно. От восторга и от щемящей боли утраты. Как же мы могли забыть об этом месте? Как я могла позволить ему убедить меня, что это — нечто второсортное, недостойное нас? Это было первое предательство самой себя. И, пожалуй, самое горькое.

Я захожу внутрь. Ключ скрипит в замке, пахнет пылью, затхлостью и тишиной. Под ногами громко скрипят половицы, нарушая многолетний сон. Но свет… свет льётся из всех окон, он играет в миллиардах пылинок, танцующих в воздухе словно золотистые мошки. Он живой. И этот дом живой. Он просто спал, ожидая, когда его разбудят.

Я медленно обхожу все комнаты, касаюсь шершавой поверхности стен. Смотрю на потрескавшуюся, но всё ещё голубую краску на потолке в гостиной. На старый камин, в котором мы с бабушкой жарили картошку. Я зажмуриваюсь и не вижу запустения. Я вижу потенциал. Жизнь. Вот здесь, где сейчас паутина в углу, будет большая светлая кухня-столовая, где мы будем собираться по утрам, завтракать и смеяться. Здесь — гостиная с диванами и тем самым камином, где будем играть в настольные игры зимними дождливыми вечерами. А наверху — комнаты для детей. Светлые, уютные. И ещё несколько отдельных, для гостей. Небольшая, уютная семейная гостиница. Наш семейный бизнес. Наше спасение. Наша крепость.

Идея озаряет меня, как вспышка молнии. Да. Именно так.

Я срываюсь с места, достаю смартфон и делаю несколько снимков под разными углами. Потом, почти не дыша, набираю номер человека, которого нашла по рекомендации моего адвоката. «Она железная леди, но с душой», — сказал он. Это архитектор, женщина лет пятидесяти с умными, добрыми глазами и, как оказалось, железной хваткой. Её зовут Алина Викторовна.

Она приезжает через два часа. Невысокая, подтянутая, с седыми короткими волосами и внимательным взглядом. Ходит по дому молча, что-то помечая в планшете, щупает стены, стучит по ним костяшками пальцев, заглядывает в подвал.

— Ну что, Виктория? — наконец, она поворачивается ко мне, убирая планшет. — Вы хотите восстановить это как семейное гнездо или как коммерческий проект? Вложения и сроки будут кардинально различаться.

Я глотаю воздух, собираю всю свою волу в кулак. Мой голос звучит тихо, но чётко, без дрожи.

— И то, и другое. Хочу, чтобы это был дом для меня и моих детей. Наш настоящий дом. И чтобы он мог себя содержать. Небольшая бутик-гостиница. Очень личная, очень душевная. Такая, чтобы люди чувствовали, будто приехали в гости к друзьям.

Алина Викторовна смотрит на меня пристально, оценивающе.

— Фундамент крепкий, — заключает она деловито. — Стены добротные, из хорошего кирпича. Дом строили на совесть. Но перекрытия нужно укреплять. Коммуникации менять полностью. Вода. Проводить, канализацию. Крышу перестилать. Электрику — всю. Это дорого. И долго. Очень долго.

— Деньги есть, — для меня это звучит как самое главное заклинание, как мантра силы. Не его деньги. Мои. Те, что я отвоевала, что принадлежат мне и детям по праву. — И время… у меня его теперь предостаточно. Я хочу, чтобы всё было сделано качественно. И… тайно. Никакой огласки в прессе, никакой помпезности.

Ирина Викторовна смотрит на меня с внезапным пониманием. Её взгляд смягчается.

— Я читала о вашей ситуации в российских газетах. Простите за бестактность. Вы делаете правильно. Строить новое. Не сидеть в старом, разрушенном, пусть и золотом. Доверьтесь мне. Мы сделаем из этого места конфетку.

В её словах нет ни капли жалости. В них есть уважение. Профессиональное и человеческое. И в этот момент, стоя посреди пыльного зала с осыпающейся штукатуркой, осознаю, что я больше не жертва памяти. Не Вика Волкова, брошенная жена олигарха. Я — заказчик. Я — хозяйка. Я — архитектор собственной жизни.

Мы заключаем договор, и на следующий день на вилле появляются первые рабочие — тихие, сосредоточенные ребята, присланные Алиной Викторовной. Я приезжаю сюда каждый день. Иногда одна, иногда с младшими детьми. Они в восторге от приключения, от тайны. Бегают по пустым комнатам, и их смех эхом отзывается под высокими потолками, оживляя стены.

— Мама, это правда наш дом? — дочка, Лиза, смотрит на меня широко раскрытыми, серьёзными глазами, пока мы выбираем цвет краски для её будущей комнаты. Она тычет маленьким пальчиком в образец нежного персикового цвета.

— Правда, родная. Наш с тобой. И с братьями. Ты сможешь сама решать, какие обои клеить и как расставлять мебель.

— А папа будет с нами тут жить? — её невинный вопрос повисает в воздухе, острый, как лезвие.

Я замираю на секунду, потом опускаюсь на корточки перед ней, беру маленькие, тёплые ручки в свои. Смотрю прямо в ясные, доверчивые глаза. Нельзя врать. Нельзя создавать иллюзий.

— Нет, солнышко. Папа будет жить отдельно. Но он будет приезжать к тебе в гости, обязательно. Мы будем видеться. Мы просто… теперь будем жить по-другому. В своём доме. Вот в этом.

Она смотрит на меня, и я вижу, как в детской головке идёт сложная работа. Потом Лиза кивает, не до конца понимая, но чувствуя мою твёрдость, уверенность, и тут же переключается на образцы обоев с кроликами.

— А можно с вот этими кроликами? И розовую кровать?

— Можно всё, что захочешь, — смеюсь я лёгким, искренним смехом.

Дети принимают новое место сразу, без лишних вопросов. Для них это большая игра, новое гнездо. Для меня — битва. Битва за их будущее, за наше право дышать своим воздухом.

Однажды вечером я сижу на старой, немного шаткой веранде с чашкой горячего чая и наблюдаю, как рабочие аккуратно выгружают из машины новые, уже готовые стеклопакеты. Солнце клонится к закату, окрашивая всё в золотые и розовые тона. Ко мне тихо подходит Артём. Мой старший, мой оплот, мой почти взрослый сын. Он смотрит не на меня, а на море. Красивое, юное лицо серьёзно и озабоченно.

— Мам, ты уверена, что хочешь вот так всё вложить в это? — он наконец поворачивается ко мне. — Это почти все твои сбережения. Всё, что ты…

Он не договаривает. «Всё, что ты забрала у отца». Он понимает слишком много для своих лет.

— Не всё, — улыбаюсь, и моя улыбка ему, наверное, кажется безумной. — Лишь то, что он отдал сразу. И это — лучшее вложение из всех возможных. Я вкладываю в наш покой, Артём. В нашу независимость. Я больше не хочу зависеть от его решений, его настроения, его денег. Никогда.

Он молчит, переваривая. Потом вздыхает.

— Он звонил мне вчера, — тихо говорит сын, отводя глаза. — Спрашивал, чем ты занимаешься. Где пропадаешь целыми днями. Говорил, что ты, наверное, сошла с ума от горя и тратишь деньги на какую-то прихоть, на пустые проекты.

Сердце на мгновение замирает, а потом начинает биться чаще, гневно и горячо. Так вот как… Шпионит. Использует для этого собственного сына. Или пытается настроить его против меня. Старая, как мир, тактика.

— Что ты ответил? — мой голос тише ветерка, но Артём слышит.

— Я сказал, что не знаю. Что ты много ездишь по делам, решаешь какие-то вопросы. И что… — он делает глубокий вдох, — что он потерял право знать о твоей жизни, когда ушёл к другой женщине.

Гордость за сына затмевает на мгновение боль и гнев. Я протягиваю руку и сжимаю его сильную, мужскую ладонь. Артём уже не мальчик. Он мой защитник.

— Спасибо. Спасибо, сынок.

— Он… — Артём замолкает, подбирая слова. — Он сказал, что Карина, куда-то уехала. На съёмки нового проекта, кажется. Надолго. Его голос звучал устало. И одиноко.

Я жду. Жду, чтобы во мне шевельнулась знакомая, предательская жалость к Мирону. Та, что заставляла прощать ему раньше слишком многое. Но внутри лишь холодная уверенность и горькое удовлетворение. Идол, ради которого он рушил всё, оказался с ногами из глины. Его большая, новая любовь сбежала при первой угрозе финансовым невзгодам, оставив любовника одного разбираться с последствиями. Как я и предполагала — любовь, построенная на роскоши, без роскоши умирает.

— Его одиночество — это его выбор, Артём. Как и моё счастье — теперь мой собственный выбор. Я не хочу его слушать, не хочу его видеть. Пусть подписывает бумаги и оставляет нас, наконец, в покое. Мы начинаем новую жизнь. С чистого листа.

Я обнимаю сына за плечи. Мы вместе смотрим, как заходит солнце, окрашивая море в багрянец и золото. Я слушаю стук молотков и спокойные, деловые голоса рабочих. Вдыхаю полной грудью воздух, пахнущий свежей стружкой, краской, извёсткой и солёным морем. Воздух свободы. Воздух моей новой, только начинающейся жизни.

Буря ещё впереди. Я знаю это. Суд, унизительный раздел имущества, слёзы детей, трудные, тяжёлые разговоры. Но здесь, в этом старом доме, спящем на краю обрыва, я впервые за долгие месяцы чувствую себя не Викторией Волковой, брошенной женой миллиардера. Я чувствую себя Викой. Викой Сомовой. Хозяйкой. Творцом. Матерью, строящей крепость для своих детей. И я знаю — никакая буря меня уже не сломит.