Развод с миллиардером. Крепость из песка

Глава 6

Виктория

Мирон говорит об измене буднично. Не раскаивается. Не оправдывается. Он констатирует смерть нашего брака и рождение своей новой любви.

— Двадцать лет, Мирон, — шепчу я. — Двадцать лет и шестеро детей. И всё — притворство? Привычка?

Он вздыхает, как взрослый, уставший слушать капризы ребёнка.

— Не надо драматизировать. Наш брак был прекрасной главой. Но всё имеет конец. Я хочу начать жизнь с чистого листа. Имею полное право.

— С чистого листа? — я вскакиваю с дивана. Не могу сдержать дрожь, бьющую изнутри. — Стереть нас набело? Удалить годы семейной жизни? — сжимаю пальцы в кулаки, чтоб не опуститься до пощёчин. Шиплю змеёй, чтоб не услышала прислуга: — Я — твоя жена! Родила тебе шестерых детей! Была с тобой, когда у тебя не было ни гроша за душой! Я строила этот дом, бизнес и нашу семью вместе с тобой!

Он смотрит на мою истерику с холодным презрительным интересом. Словно изучает под микроскопом то, что никогда больше не хочет видеть.

— Я обеспечил тебе роскошную жизнь, Виктория. Ты никогда ни в чём не нуждалась. Не нуждаешься и сейчас. Я исполню все финансовые обязательства, будь уверена. Ты останешься при своих деньгах.

Его деловой, бесстрастный тон добивает меня окончательно. Для него наша жизнь сделка. Успешно завершённый проект. Он выплачивает компенсацию за амортизацию моей души, моего тела и движется дальше.

— Я не верю, — бормочу, отступая назад. — Я не верю, что это говоришь ты! — Смотрю на него пустыми глазами: — Кто ты? Куда делся мой муж?

Предатель безжалостен:

— Твой муж умер несколько лет назад, Виктория. А ты не хотела этого замечать. Тебе было удобно жить в своём идеальном мирке. Но я задыхался в нём.

Он снова подходит к бару.

— Нам нужно обсудить детали. По-взрослому, без истерик.

— Детали? — повторяю я, как эхо.

— Да. Я предупреждал два дня назад. По поводу детей.

В его глазах появляется то, чего я боялась больше всего. Холодная, стальная решимость. Взгляд, который видят его конкуренты, прежде чем их бизнес исчезает с рынка.

— Я не оставлю тебе детей, Виктория. Всех пятерых младших. Артём уже взрослый, он сам решит с кем хочет жить. Но остальные переедут со мной.

Мир гаснет. Звуки пропадают. Я вижу только его губы, складывающиеся в чудовищные слова. Слышу в ушах только бешеный стук собственного сердца.

Цежу сквозь сжатые зубы:

— Ты… что? — это даже не вопрос. А хриплое, животное рычание, вырывающееся из глубин моего существа.

— Ты не справишься с их воспитанием. У тебя нет ресурсов. Ни финансовых, ни моральных. Ты всю жизнь занималась домом и детьми. У тебя нет профессии, нет связей. Я могу дать им всё. Лучшие школы, лучшие университеты, лучшее будущее.

Мне хочется закрыть уши ладонями, чтобы не слышать. Мирон совершенно забыл, как уговаривал меня сидеть дома, заниматься бытом, детьми. Стать для него крепким тылом. Всё остальное он берёт на себя. И вот теперь он с усмешкой добивает меня правдой жизни.

— А что можешь предложить им ты? Осколки разбитого сердца и жизнь на отмеренные судом алименты? Я не позволю своим детям превратиться в Золушек.

Он говорит это с непоколебимой уверенностью. Он уже всё решил, всё обдумал. Он — хозяин своей жизни и теперь хочет быть хозяином жизни моей и наших детей.

Я молча смотрю на него. И вдруг вся боль, всё отчаяние, вся истерика уходят. Их сменяет странное, леденящее душу спокойствие. Та самая тишина в глазу бури.

Он принимает моё молчание за капитуляцию. Довольно кивает.

— Я рад, что мы поняли друг друга. Завтра мои адвокаты свяжутся с твоими. Они подготовят все документы. Думаю, мы сможем решить всё цивилизованно.

Он поворачивается, чтобы выйти из комнаты. Дело сделано. Он объявил о своём решении и может спокойно идти дальше. К своей новой жизни. К своей Карине.

Выплёвываю ему вслед:

— Мирон!

Он останавливается, оборачивается. На властном лице — лёгкое удивление. Он ожидал слёз, истерик, мольбы. Но не тихого, холодного голоса.

— Да?

Я поднимаю на него глаза. И я вижу, как он на долю секунды отступает под моим взглядом. Он впервые за полчаса бенефиса видит не сломленную жертву, а что-то другое.

— Война только началась, — говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в его сознании. — И ты только что совершил свою первую ошибку. Ты недооценил меня. Ты забыл, кто я. Я не твоя сотрудница, которую можно уволить с выплатой компенсации. Я — мать твоих детей. И я скорее умру, чем отдам их тебе. Присылай своих адвокатов. Готовься к бою.

Я вижу, как его уверенность на мгновение даёт трещину. В глазах мелькает недоумение, а затем — лёгкое, почти неуловимое беспокойство. Он не ожидал сопротивления.

Он ничего не отвечает, разворачивается и уходит. Тяжёлые шаги стихают в коридоре.

Я остаюсь одна посреди сияющей огнями гостиной. И медленно, очень медленно подношу руки к лицу. Но не плачу. Дышу. Глубоко и ровно.

Он думает, что я — идеальный фасад, созданный им. Тихая, покорная Виктория, безропотно живущая в золотой клетке.

Он ошибся.

Теперь ему предстоит встретиться со мной настоящей. С той, что выживала в студенческом общежитии на стипендию. С той, что могла за ночь выучить тридцать билетов к экзамену. С той, что прошла с ним через нищету и поднятие бизнеса. С львицей, защищающей своих детёнышей.

И он пожалеет о дне, когда решил, что сможет без труда отобрать у меня самое дорогое.