Развод с миллиардером. Крепость из песка

Глава 17

Виктория

Выслушиваю решение суда затаив дыхание.

Слова судьи отдаются в голове глухим, металлическим эхом. Я стою на ступенях кирпичного здания, и слепящее осеннее солнце кажется мне насмешкой. В руках сжимаю папку с документами — тонкую стопку бумаги, официально делавшую меня свободной женщиной. Незамужней матерью с пятью детьми на руках! Вторая часть звучит громче и весомее.

Мария Львовна уехала, оставив меня с лёгким ободряющим пожатием плеча и словами, что это блестящая победа. Она права. С точки зрения закона — это триумф. Полная опека над детьми. Солидная финансовая компенсация, включая ту самую виллу на море, которую Мирон всегда считал ненужным активом. Раздел имущества проведён так, что я могу не работать до совершеннолетия Лизы. Я в состоянии дать детям то «лучшее», о котором Мирон так пёкся. Но почему на душе пустота, будто выскребли её дочиста ложкой?

Мирон выходит из здания суда через несколько минут. Он один. Его дорогой адвокат уже умчался на «Порше». Его дело сделано. Мирон останавливается на верхней ступеньке, надевает солнцезащитные очки. Он выглядит помятым, постаревшим. Его уверенная осанка сломана. Он получил то, чего хотел — свободу. Но его лицо — маска поражения.

Он замечает меня и медленно спускается. Мы стоим друг напротив друга, разделённые невидимой пропастью. Двадцать лет жизни. Шестеро детей. И всё закончилось крахом.

— Ну что ж… — хриплый голос, непривычно тих. — Поздравляю с победой. Вы с адвокатом вытрясли из меня всё, что могли. Не забыв опозорить.

— Ты всё сделал сам, Мирон. Могли договориться по-хорошему, когда я предлагала. Я не дала тебе забрать у меня детей. Это не победа, а успешное отражение твоего нападения.

Он снимает очки, и я вижу его глаза. В них нет ни злобы, ни ненависти. Там пустота. Зеркало моей собственной души.

— Они… они совсем не хотят со мной общаться? — он задаёт вопрос, на который прекрасно знает ответ. Артём игнорирует его звонки. Соня отвечает односложными «смс». Младшие при попытках поговорить о папе, замыкаются и уходят.

— Что ты хотел, Мирон? — говорю без эмоций. Выплакала норму слёз на несколько лет вперёд. — Ты хотел забрать их силой, обманом. Готовился к войне с их матерью несколько лет. Они это видели. Они это чувствовали. Дети хорошо понимают, что значит предать.

Он кивает, возвращая очки на место. Прячет взгляд.

— Вика… — он произносит моё имя без злости впервые за многие месяцы, и что-то ёкает внутри. — Я не хотел…

— Перестань! — резко обрываю его. — Ты хотел уйти много лет. Говорил об этом друзьям, делая меня в их глазах посмешищем. Мечтал о другой женщине, но жил со мной. Ты хотел отобрать детей. Был уверен, что победишь. Ты всегда побеждал. Но в этот раз цена оказалась выше, чем ты рассчитывал. Мария Львовна оказалась не по зубам и общественный резонанс?

Он закусывает губу и отворачивается, устремив взгляд на поток машин. Его представительский «Мерседес» с водителем терпеливо ждёт у обочины.

— Как она? — спрашиваю, и мне противно от собственного любопытства, но я должна знать.

— Карина? — он фыркает, и это звучит горько. — Получила развод с Новиковым. Без алиментов, кстати. Он оказался не так прост. Забрала деньги, что предназначались ему. И… уехала в Париж. На неопределённый срок. Говорит, ей нужно время подумать.

Быть любовницей и женой — две большие разницы. Воображение сразу рисует картинку: он звонит ей, чтобы поделиться своим «горем». А она, с безразличным видом поправляя шляпку, сообщает, что у неё есть дела поважнее. Их великая любовь, ради которой он сжёг мосты длиною в двадцать лет, не пережила столкновения с суровой реальностью. С потерей репутации. С финансовыми потерями. С необходимостью нянчить чужих детей. Она любила его успех, его мощь, его безграничные возможности. А он вдруг оказался проигравшим, опозоренным, с разрушенной семьёй и тоской в глазах. Это не входило в её сценарий.

— Жаль, — говорю на самом деле без сожаления. — А я начала привыкать к мысли, что у меня будет младшая сестра.

Он вздрагивает, будто я его ударила.

— Ты ненавидишь меня.

— Нет, — отвечаю искренне. — Ненависть — слишком сильное чувство. Оно требует энергии, вовлеченности. А у меня их нет. Ты стал для меня тенью, Мирон. Ускользающей тенью прошлого, которое больше мне не принадлежит. Я потратила на тебя все свои чувства. Исчерпала лимит. Теперь мне нужно построить дом на руинах. В нём нет места для тебя.

Он молчит. Ему нечего сказать. Всё, что связывало нас — дети, быт, общие воспоминания — он сам превратил в оружие. И проиграл. Теперь это оружие лежит у его ног, а он не знает, что с ним делать.

— Я буду перечислять деньги. Больше, чем назначил суд. На всё, что им нужно, — говорит, переходя на знакомый ему язык — язык денег.

— Делай что хочешь. Это твоя обязанность и твоё право. Но не жди благодарности. Не покупай их любовь, Мирон. Ты пытался — не вышло.

Поворачиваюсь к нему спиной. У меня нет слов. Нет эмоций. Есть список дел на сегодня: забрать детей из школы, объяснить младшим, что теперь мы будем жить по-другому, упаковать самые нужные вещи. Начать новую жизнь.

— Вика! — он окликает меня в последний раз. Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь. — А что было бы, если бы я… тогда… не ушёл?

Я стою спиной к нему и смотрю на голые ветки деревьев, на серое осеннее небо. И нахожу в себе силы ответить.

— Ты знаешь ответ. Ты не пришёл бы сегодня сюда, а шёл бы домой. К любящей жене и детям.

Я слышу, как он делает резкий вдох, будто ему не хватает воздуха. Я не жду больше ничего. Спускаюсь по ступенькам и иду к своей старой, но надёжной машине, которую купила ещё до рождения Сони. Мирон хотел её продать как не соответствующую статусу. Теперь это мой статус. Статус женщины, которая выбрала себя.

Я отъезжаю от бордюра. В последний раз смотрю в зеркало заднего вида. Он всё ещё стоит на ступенях суда. Одинокая фигура в дорогом костюме. Человек, получивший всё, что хотел, и потерявший всё, что имел. Его пиррова победа пахнет пеплом.

А я еду домой. К детям. К жизни, которую мне предстоит выстроить заново. Впервые за долгие месяцы не чувствую боли и опустошения.

Это моё начало. Без него.