Развод в 42. Генерал, залечи мои раны (СИ)

Глава 21

— Это не он… Не он… Господи… Не он… Богдан, неужели ничем помочь нельзя? Он ведь тоже… чей-то сын? Брат? Он…

— Ну, тихо, тихо… всё… Спокойно.

Крепкие руки обнимают, прижимая меня к его сильному телу.

У меня нервный срыв. Вздохнуть не могу, слезы непрерывным потоком. И молитва, молитва, которую читаю непрерывно, непрерывно…

— Отче наш, иже еси на небесех…

Он уводит меня, закрывает, прячет от всех. Слышу четкие команды медсестер, врачей, отточенные, острые, как их скальпели. А потом…

— Богдан Александрович, мыться…

— Да, да… Кира, у меня операция, я сделаю всё, что смогу, нет, я сделаю больше.

И он уходит. А я остаюсь. Одна со своим ужасом.

Если это не Слава, то где Слава?

Почему у этого парня были документы Славы? Какие еще опознавательные знаки могут быть? Как теперь искать?

Подходит медицинская сестра. Та самая, которая встречала нас тут. Настя.

Та, у которой были виды на моего Богданова.

Моего… Он разве мой? Могу ли я так считать? Может, это всё просто… просто пока он считает, что мне нужна помощь? Что я слаба? А потом… Потом всё изменится? Нет, генерал Богданов не похож на того, кто стал бы так поступать.

Почему-то у меня стойкое ощущение — он не такой.

Для него на самом деле слово — честь — не просто слово.

— Вот, возьмите…

— Что это?

— Просто чай. Сладкий, крепкий. Знаете, англичане всерьез считают, что чай лечит все болезни.

— Знаю… Сама люблю пить крепкий, сладкий иногда.

— Как вы?

— Ужасно.

— Но это не ваш сын?

Головой качаю.

— Бедные мальчишки… И не мальчишки тоже. Вообще, война… столько горя. Я не думала… Я считала, что я черствая, ну, знаете, медицинский работник должен быть немного циником, или много. Не пропускать через себя, потому что свихнуться можно. А тут… тут не получается не пропускать.

Киваю, делая глоток чая.

Я понимаю это. Всё понимаю.

Даже не представляла, что всё это вот так…

— Повезло этому парню, что сам генерал тут. Богданов на самом деле творит чудеса. Он ведь… Ничего, что я с вами о нем говорю?

— Ничего… Говорите.

— Он ведь на гражданке совсем другим занимался. Ну, то есть не на гражданке, а там… Ну, раньше. Госпиталь. Эндопротезы. Платные операции. Они на поток поставлены. А тут же совсем другое. Он ведь мог отказаться, не оперировать в принципе, это не его обязанность, он совсем другим сюда приехал заниматься. Но… Почему у нас все считают, что Богданов — царь и Бог? Потому что он видит, встает к столу, берет скальпель и делает. Устал, не устал, могу, не могу. Надо. Вот когда надо — он всегда сделает больше, чем может. За это его и уважают, и любят.

— И вы… любите? — сама не знаю, зачем спрашиваю. Просто вспоминаю ее взгляд в тот вечер.

— Люблю. Вы не переживайте, я не стану… Он же сказал, что вы жена.

— Я не жена… Я…

— Это не важно, понимаете? — она усмехается. — Он сказал, что вы жена. И всё. Больше говорить не о чем. Он так решил. И относится к вам будет как к жене. И все будут.

Вздыхаю. Чувствую, как отпускает. Немного полегче становится.

Не мой сын.

А мой…

Мой жив. С моим всё будет хорошо.

Может, это эгоистично, но так каждая мать думает.

А разве можно думать по-другому?

Надо верить. И ждать…

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди…

Шепчу тихо. Про себя. Стихотворение всплывает в памяти, хотя учила и читала я его уже когда-то очень давно.

Я жду, сынок. Я найду.

Я тебя спасу.

Всё хорошо будет.

Всё время, пока идет операция, я сижу в коридоре. Молюсь за этого незнакомого мне паренька, который на столе борется за свою жизнь. И за генерала Богданова тоже. Потому что и он борется за жизнь.

Он выходит. Бледный, уставший, но довольный.

— Победил Костлявую.

— Богдан…

Бросаюсь к нему…

— Подожди, грязный весь… Халат снял, но пот ручьем. Пойдем ко мне.

— Куда?

— Кабинет, там рядом палата и душ в моем распоряжении.

— Пойдем. Надо… надо тебя чем-то покормить?

Улыбается широко.

— Кормить. Это, жена, хорошо, кормить… Я распоряжусь, принесут ужин. Сегодня придется тут заночевать, я думал, уедем, но поедем завтра. Придется отсюда еще нескольких тяжелых увезти, и этого парня тоже. Как раз, как придет в себя, спросим, откуда он взял документы твоего сына.

— Хорошо. Пойдем.

Богданов долго моется в душе. А я пока сервирую на столе то, что принесли из столовой. Котлеты, пюре, салат, нарезку…

Он выходит в спортивных штанах, низко сидящих, без майки. Я краснею как институтка, потому что он хорош.

Даже завидно, у мужчин красота не так сильно от возраста зависит.

Мышцы бугрятся, широченная спина, грудь, на груди волоски черные кучерявятся, и это кажется таким… таким интимным и таким родным.

Голова немного кружится. А что, если… он ведь не видел меня. Я… не молоденькая медсестричка, у которой тело упругое и грудь стоит, мне всё-таки сорок два… почти сорок три уже. Опять вспыхиваю — о чем я думаю? Я же не собираюсь с ним… Ведь об этом речи не было? Или…

Отворачиваюсь, делая вид, что занята столом.

А Богданов подходит.

Близко.

Слишком близко.

— Кира…

Рука обвивает талию, опускает голову, прижимаясь к моей шее, вдыхая аромат.

— Как же ты пахнешь…

— Как? — шепчу, замирая.

— Счастьем пахнешь, любовью, сексом, удовольствием. Я с ума сойти, как хочу тебя.

У меня ноги дрожат, внутри всё сжимается.

— А… как же ужин?

Мои слова звучат как согласие, я это понимаю.

— К черту ужин… к черту…

Он хватает меня на руки, несет к кровати. Это больничная кровать, но широкая, высокая, по ходу чуть приглушает свет, за что я ему благодарна.

— Я хочу тебя рассмотреть, всю, но позже, потом, а пока…

Пока очень быстро с меня стягиваются брюки, кофта, майка, я остаюсь в белье, мысленно успокаивая себя, что была в душе днем, пока он занимался делами.

Дрожу, когда он стягивает с меня трусики, губами прижимаясь к самому сокровенному.

А дальше…

Дальше происходит что-то совершенно сумасшедшее, яркое, острое, дерзкое, смелое, такое чувственное, такое… что может быть только между двумя очень близкими, теми, кто чувствует и думает в унисон.

Мы любим друг друга.

Медленно.

Подробно.

Открыто.

Без стыда.

Я сама себя не узнаю, но почему-то знаю, что с ним можно всё. С ним я — это я. А он со мной — он.

— Я без защиты…

— Я… я…

— Не бойся, всё будет хорошо, я же врач…

Потом я спрашиваю, что значила эта фраза.

— Это значит, любимая, что роды принимать я тоже умею.