Синичкина, не трепыхайтесь! Фиктивная жена для отца-одиночки (СИ)

Глава 8

– Зря, – нехорошо сверкает глазами Журавлев. Мне чудится на их дне своя погибель. Но мы в двадцать первом веке живем, никто тут силой меня замуж не выдаст. Тем более – не запрет в квартире постороннего мужчины и не заставит делать вид, что мы влюбленная благонравная пара. – Каждое последующее предложение будет хуже предыдущего. А я ведь предлагал тебе по-хорошему, – качает он головой.

Возмущенный вскрик «так это было по-хорошему?» давлю усилием воли. Чувствую себя бабочкой, пришпиленной к картонке, и не желаю продолжать участвовать в этом. Каждая моя фраза, каждый протест рождают лишь еще более сильное противодействие. Поэтому грамотнее всего будет вовсе молчать. Пережду бурю, и ничего мне Евсей не сделает. Время бандитов и беспредела давно прошло. А неприятный разговор я уж как-нибудь переживу.

Ну, это я так думала.

Посверлив меня взглядом и поняв, что ответной реплики не ожидается, Журавлев сообщает неожиданно холодно:

– Собирайся, Синичкина, моя мать в твоих услугах больше не нуждается, – он наконец выпрямляется во весь свой немалый рост и перестает ультимативно прижимать к стене, возвращая толику личного пространства. Дышать как будто легче становится.

– Ну, знаете, это уж точно не вам решать, – складываю руки на груди.

Раскомандовался!

– А я тут ни при чем, – хмыкает. – Это все злой рок. У матери в доме сломалась канализация и система отопления тоже вышла из строя. Такая вот непруха. Поэтому дом закрывается на ремонт, а мама уезжает в санаторий здоровье поправлять. До весны сюда точно не вернется, – Евсей оглядывает меня победным взглядом.

А у меня… у меня дыхание перехватывает.

– Что? – только и роняю едва слышно.

Сердце под неимоверной тяжестью срывается с места и падает в желудок. Мозг лихорадочно переваривает информационную бомбу. Судорожно ищет выход, мысли мечутся хаотично. Может, на время ремонта предложить Елене Николаевне пожить у меня? Дом гораздо старее и без удобств почти, но пожилые люди ведь не любят переезжать. Может, ей будет спокойнее в родном поселке, хоть и в гостях?

Или Журавлев вообще врет. Выдумал все только что, чтобы мое согласие получить. Такой, как он, не погнушается никакими методами. Но тогда Николаевна должна знать правду. Она не из тех, кто будет врать в лицо…

– Это все неправда! – мой голос возвращается, но по звучанию походит скорее на дребезжание старого расшатанного механизма, чем на что-то нормальное.

– Можешь попробовать пустить воду в кране, – делано равнодушно жмет плечами Журавлев.

Секундная дуэль взглядов, и я топаю на кухню, не желая верить ему на слово. Поворачиваю рычаг из нержавейки… Ничего! Если не считать пустого скрежета в трубах.

Но ведь он мог просто перекрыть воду! Или что-нибудь наподобие того. В конце концов, Журавлев мужчина, он лучше меня разбирается в сантехнике. Да, скорее всего он именно так и сделал. Слишком уж удачное совпадение получается иначе.

– Мне нужно поговорить с Еленой Николаевной, – я резко оборачиваюсь и, не глядя на Евсея, припускаю на поиски хозяйки.

Он даже сторонится, уступая дорогу. Плохой знак?

Далеко идти не приходится. Старушка словно ждет меня неподалеку в коридоре.

– Так будет лучше для всех, – сообщает мне со скорбью во взгляде. Но хотя бы не отводит. Хозяйка на правах старейшины уверена в своих действиях и своем праве на них.

И мне не приходится задавать неудобных вопросов, уличать семейство Журавлевых во лжи. Зачем? Все и так понятно. Впрочем, детство Ульяны безусловно стоит того. И понять Николаевну с Евсеем я вполне могу, только на душе тяжело. Мне как будто вынесли приговор без суда и следствия. И вот от этой несправедливости, пожалуй, обиднее всего.

– Со своей стороны предлагаю комфортабельное жилье и ежемесячную оплату твоих временных неудобств, – Журавлев появляется сбоку, неожиданно и судьбоносно. – Взамен ты делаешь все, чтобы тетки из опеки поверили в наш фарс и отстали. Согласись, не так уж и много требований.

– Не отказывайся, дочка, – тихонько подсказывает Елена Николаевна. – Потом всю жизнь себя корить будешь.

Я знаю, что она права. На все сто процентов права. Но язык будто примерз к небу. Вот что стоило гадкому Журавлеву попросить меня нормально? Без оскорблений, без дурацких подозрений во всех грехах, без принуждения и обмана?

Ответа на эти вопросы у меня нет. Но все же спустя долгую тяжелую паузу я откликаюсь:

– Хорошо… – замечаю хищный торжествующий блеск Евсеевских глаз. Слышу облегченный выдох Николаевны. – Но это только ради Ульяны! – добавляю с обидой, чтобы хоть как-то реабилитироваться в собственных глазах. Оказывается, и у меня после всего еще сохранились остатки гордости.

– Умница моя, – Елена Николаевна приближается грузной походкой и крепко прижимает к себе. Целует в лоб. – Храни тебя Господь! А с этим олухом я еще побеседую, – обещает мне на ухо. Но так, чтобы Журавлев услышал и непременно устыдился.

Правда, олух как стоял с видом победителя, так и продолжает стоять. В суп ему что ли слабительное сыпать на постоянной основе, раз уж проживать вместе будем?

Следующие полтора часа я помогаю Николаевне с вещами. Она в самом деле собирается в санаторий, поэтому пакуем все, что только может понадобиться. Внезапно Евсей отправляет мать с непонятно откуда взявшимся водителем.

– Тебя там встретят, мам, – сообщает благодушно на прощание. А стоит только красным фонарям большого черного седана скрыться за поворотом, поворачивается ко мне:

– У тебя паспорт с собой, Синичкина?