Слёзы. Ненависть. Любовь

Глава 39

Владелец сети аптек, Аркадий Семенович Мельников, оказался пухлым, лысеющим мужчиной с вечно испуганными глазами, которые бегали по сторонам, не в силах остановиться на чем-то одном. Его кабинет в задней комнате центральной аптеки представлял собой странную смесь медицинской стерильности и домашнего уюта — повсюду стояли горшки с кактусами, на стенах висели детские рисунки, а воздух был густо насыщен запахами лекарств, старых книг и человеческого страха.

Когда Алина вошла без стука в сопровождении неподвижного, как скала, «Аю», Мельников так вздрогнул, что из его рук выпала папка с бумагами, рассыпавшись по полу веером исписанных листов.

— Я… Я к вашим услугам, — пробормотал он, беспомощно оглядываясь на массивную фигуру телохранителя, перекрывавшего выход.

Алина молча прошла к его столу, не обращая внимания на рассыпанные документы. Ее движения были отточенными и экономичными — каждый жест, каждый взгляд были частью тщательно отрепетированной роли. Она положила на стол упаковку с бракованными ампулами, специально достав одну из них и демонстративно покрутив в пальцах. Стекло было мутным, внутри плавали странные хлопья, явно указывающие на нарушение технологии производства.

— Объясните, — одно слово прозвучало ледяным приговором, заставив Мельникова вздрогнуть.

— Это… несчастный случай! — залепетал он, нервно теребя края своего белого халата. — Производитель… смена партии… Я сам в ужасе от такого качества! Уверяю вас, это больше не повторится!

— Вы закупаете не у производителя, — холодно парировала Алина, перелистывая документы из папки Тимура, которые она держала в другой руке. — Вы покупаете через фирму-однодневку «Фарма-Плюс». У этой конторы нет ни лицензии, ни складов, ни даже нормального офиса. Есть только счет в банке. И я спрашиваю вас в последний раз — чей это счет, Аркадий Семенович?

Тщательная подготовка, проведенная с «Ханом», давала свои плоды. Она знала каждую цифру в этих документах, каждую подложную накладную, каждый фиктивный акт приемки. Знания давались ей тяжело — ночи, проведенные за изучением бухгалтерских отчетов и схем отмывания денег, не прошли даром.

Мельников побледнел еще больше, его лицо приобрело землистый оттенок. Крупные капли пота выступили на лбу и медленно скатывались по вискам. — Меня заставили… Угрожали! — он понизил голос до испуганного шепота, бросая опасливые взгляды на дверь. — Ко мне приходил какой-то тип… Говорил, что представляет интересы «Козыря». Сказал, что если я хочу, чтобы мои аптеки и дальше работали, а моя семья была в безопасности…

Алина внимательно наблюдала за ним, изучая каждую морщинку на его лице, каждый жест, каждую непроизвольную дрожь в руках. Он не лгал — животный страх в его глазах был слишком настоящим. Становилось ясно, что «Козырь» действовал на опережение, методично пытаясь ударить по каналам снабжения Тимура. Бракованные медикаменты — это не просто чья-то жадность или халатность, это продуманное предупреждение. Проверка на прочность, вызов, брошенный в лицо.

Она медленно обошла стол и встала рядом с Мельниковым, глядя на него сверху вниз. Тот съежился в своем кресле, словно пытаясь стать меньше, невидимым.

— Вы передадите своему контакту, что следующая партия должна быть безупречной, — тихо, но очень четко сказала она, наклоняясь к нему так близко, что он почувствовал ее дыхание на своей щеке. — И что за качеством теперь буду следить лично я. Если будет хотя бы одна бракованная ампула, один просроченный препарат… — ее взгляд на мгновение перевелся на стоявшую на столе семейную фотографию, где улыбающийся Мельников обнимал симпатичную женщину и двух дочерей-подростков. — Вы ведь любите свою семью, Аркадий Семенович? Хотите, чтобы они и дальше улыбались на таких фотографиях?

Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его горло сжал спазм.

— Тогда я считаю, мы поняли друг друга. Жду полный отчет о замене всей бракованной партии до конца недели. И помните — теперь вы работаете только на нас.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из кабинета. «Аю» молча последовал за ней, бросив на Мельникова последний уничтожающий взгляд. Задание было выполнено — цепочка поставок будет восстановлена, а испуганный аптекарь больше не посмеет перечить. Но тяжелый, горький осадок на душе остался. Она только что угрожала человеку его семьей, его самым дорогим. Всего год назад она сама была такой же девочкой-подростком, как те две на фотографии, и подобные угрозы вызывали бы у нее ужас и отвращение.

Глеб Решетников снова перечитывал досье на Алину Никитину, вороша папку с документами. Вот школьные фотографии — улыбающаяся девочка с большими карими глазами, полными жизни и надежд. Вот спортивные достижения — грамоты, медали, благодарности от тренеров. Вот сухая, казенная характеристика из детдома после гибели родителей — «умная, целеустремленная, с обостренным чувством справедливости». А потом — резкий, обрывистый скачок в никуда. Ночные бои, связь с Темиргалиевым, запугивание бизнесменов... Как будто читаешь биографии двух совершенно разных людей.

Он с силой отложил папку и подошел к большой карте города, висевшей на стене его кабинета. Карта была испещрена цветными стикерами, создавая сложную паутину преступных связей. Красные — места встреч и явок Корзуна. Синие — объекты, так или иначе связанные с Тимуром и его растущей империей. Желтые — известные точки «Олимпика», этого рассадника преступности под видом спортивного клуба. И почти в самом центре, на пересечении всех этих разноцветных линий, — одинокий зеленый стикер с аккуратной надписью «Алина Никитина». Эпицентр надвигающегося шторма.

Его мобильный завибрировал, прерывая тягостные размышления. Неизвестный номер, но Глеб уже узнал этот голос.

— Решетников? — голос был тем же, что звонил Булавину, только теперь в нем слышалась откровенная паника. — Мельников, владелец аптек. Ко мне только что приходила эта девчонка. Та самая, Никитина. Грозила семьей, детьми... Слушайте, у вас есть два дня, максимум, чтобы обеспечить мне защиту. Или я начинаю говорить. Всем подряд. Прокуратуре, ФСБ, всем СМИ. Я не шучу.

Резкий щелчок положил конец разговору. Глеб медленно положил телефон на стол, чувствуя смесь удовлетворения и тяжелой горечи. Его план сработал — он намеренно «слил» Мельникову информацию о бракованных медикаментах через своего осведомителя, зная, что это неизбежно приведет к нему Алину. Теперь у него был не просто свидетель, а свидетель, готовый давать показания под защитой государства. Но цена этого успеха — еще один шаг Алины в пропасть. Он сам подтолкнул ее к этому.

Он набрал номер начальника, слыша, как собственное сердце отбивает нервный ритм.

— Глушко, слушаю, — раздался в трубке спокойный голос.

— У меня есть свидетель по делу Темиргалиева-младшего, — без предисловий начал Глеб. — Владелец сети аптек, непосредственно контактировал с Никитиной, получал от нее прямые угрозы в адрес семьи. Готов давать показания, но требует немедленной защиты. Нужно срочно выводить его в безопасное место.

— Подожди, подожди, Решетников, — Глушко засопел. — Какой свидетель? На основании чего возбуждать дело? Ты мне прислал какие-то обрывки, отрывочные данные...

— На основании прямых угроз его семье, которые только что прозвучали! — Глеб еле сдержался, чтобы не кричать. — Я прошу санкцию на проведение операции по защите свидетеля. Немедленно.

— Успокойся. Присылай все материалы ко мне. Буду смотреть, изучать. Без основательной базы я не могу рисковать.

Глеб бросил трубку, не в силах больше слушать эти отговорки. Он прекрасно понимал — Глушко будет тянуть время, заниматься бюрократической волокитой, пока не станет слишком поздно. Но теперь, с живым, напуганным свидетелем, игра выходила на совершенно новый, опасный уровень. И Алина, сама того не ведая, сыграла прямо ему на руку, став невольной союзницей в его расследовании. Горькая ирония судьбы.

Алексей заканчивал вечернюю тренировку, когда в почти пустой зал вошел Дерягин. В его руках был простой белый конверт без каких-либо опознавательных знаков.

— Для тебя, Лёха. Какой-то тип передал у раздевалки, велел вручить лично. Выглядел... нервным.

Алексей вытер пот со лба и вскрыл конверт. Внутри лежала одна-единственная фотография, распечатанная на обычной офисной бумаге, но качество было достаточно хорошим. Алина, выходящая из подъезда какой-то аптеки. Поза напряженная, взгляд направлен перед собой, холодный и отрешенный. Рядом с ней — массивная, узнаваемая фигура «Аю», его телохранителя. Снимок был явно сделан скрытой камерой, возможно, с другого здания. На обороте — одна-единственная строчка, набранная компьютерным шрифтом: «Она уже не та. Оставь ее. Ради ее же безопасности».

Он скомкал фотографию в кулаке, чувствуя, как прилив ярости и бессилия заставляет его руки дрожать. Чья это была работа? Корзуна, пытающегося посеять сомнения? Людей Темиргалиева, предупреждающих его держаться подальше? Или того же таинственного анонима, что звонил ему ранее? Неважно. Никакие угрозы и предупреждения не заставят его отступить. Он видел в ее глазах на фотографии не преступницу, а заблудившегося, отчаявшегося человека.

— Что это такое, Алексей? — спросил Дерягин, увидев его побелевшее лицо и сжатые кулаки.

— Ничего, Василий Иванович, — Алексей сунул смятый снимок в карман спортивных штанов. — Просто... пустяки. Кое-кто пытается сыграть на нервах.

Но пустяков не было. Каждый новый день приносил все больше доказательств того, в каком опасном, жестоком мире она теперь существовала. И самое ужасное — он был абсолютно бессилен что-либо изменить. Пока был бессилен. Но это «пока» с каждым днем становилось все невыносимее.

Тимур слушал краткий, но емкий доклад «Хана» о визите Алины к Мельникову. На его обычно непроницаемом лице играла легкая, едва заметная улыбка — знак одобрения, который тот проявлял крайне редко.

— Она справилась? Держалась уверенно?

— Лучше, чем можно было ожидать от новичка, — «Хан» говорил ровным, бесстрастным тоном, но в его глазах мелькала тень уважения. — Мельников полностью сломлен, будет слушаться. Поставки восстановим в течение недели. Девчонка действительно жесткая. Без колебаний использовала его семью как рычаг давления.

— Хорошо, — Тимур подошел к огромному панорамному окну, смотря на ночной город, раскинувшийся внизу. — Значит, «Козырь» делает свой первый серьезный ход. Бракованные медикаменты — это только начало, пробный шар. Он проверяет нас на прочность, ищет слабые места.

— Он активно набирает силу, — мрачно констатировал «Хан». — Только вчера переманил еще троих наших людей на периферии. Явно готовит что-то масштабное, какую-то крупную акцию.

— Пусть готовится, — Тимур повернулся, его лицо осветилось холодной решимостью. — У нас тоже есть свое оружие. И оно становится только острее. — Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным. — Как она? После визита к Мельникову? Как держалась?

«Хан» на секунду задумался, подбирая слова.

— Молчала всю обратную дорогу. Не задавала лишних вопросов. Но держалась... стойко. Не сломалась, не расплакалась. Видно, что внутри все перемалывает, но наружу не показывает.

«Не сломалась». Это было главное, что хотел услышать Тимур. Он видел, как каждый день эта жестокая, серая работа выжигала в ней последние остатки чего-то светлого, человеческого, оставляя лишь стальную, несгибаемую сердцевину. И часть его радовалась этому — такой преданный и сильный союзник был бесценен в надвигающейся войне. Но другая часть... другая часть с тихой, непривычной тоской вспоминала ту девушку, что могла заплакать от несправедливости, могла улыбаться первому снегу, могла смотреть на Булавина с таким обожанием, от которого становилось тепло на душе. — Усильте наружное наблюдение вокруг ее квартиры, — отдал он распоряжение, возвращаясь к своему креслу. — И поставьте еще двух человек в подъезде. Корзун может решить, что удар через нее — самый простой способ добраться до меня.

«Хан» молча кивнул и вышел, оставив Тимура наедине с гнетущей тишиной его кабинета. Война приближалась, это он чувствовал каждой клеткой своего тела. И он все яснее понимал, что Алина стала для него не просто пешкой в этой смертельной игре. Она неожиданно стала его самым уязвимым местом, ахиллесовой пятой. И одновременно — его самым ценным и опасным активом. Слишком опасно. Но пути назад уже не было.