Смертельная жара

Глава 4

Анна ехала с Чарльзом и Максом в грузовике. Чарльз сидел посередине, хотя ему было неудобно из-за длинных ног. Но это лучше, думала она, чем заставлять бедного Макса втискиваться между почти незнакомыми людьми. Чарльз, конечно, мог бы сесть за руль, но лишь покачал головой, когда она предложила это. Судя по всему, из-за изменения Челси он был уставшим. Но он не стал бы говорить об этом в присутствии Макса.

Хостин посадил двух младших детей, бледных Кейджа и Челси в «БМВ». Анна последовала за ними по улицам Скоттсдейла.

— Мама выглядела нормально, — сказал Макс, не глядя на Чарльза.

— Все зависит от человека, — пояснила Анна. — Но я подозреваю, что пройдет где-то пара часов прежде, чем она уснет мертвым сном на долгое время. Она проснется ненадолго, но будет спать остаток дня в течение двух или трех дней. Потом она должна прийти в себя.

Чарльз одобрительно хмыкнул, и этот недружелюбный звук заставил Макса замолчать. Вместо того чтобы усугубить неловкость, Анна предпочла промолчать, и они молча доехали до ранчо.

Мэгги ждала их у двери вместе с миниатюрной женщиной, которая выглядела примерно ровесницей Анны. У нее были черты лица и цвет кожи навахо, но медово-светлые волосы. Мэгги последовала за Хостином и Кейджем в дом, но другая женщина осталась снаружи.

— Эрнестина, — сказал Макс с облегчением и искренней нежностью. Он подбежал к ней и обнял.

— Как ты? — спросила она, обнимая его в ответ.

— Хорошо, — ответил он. — Здесь есть еда?

— Разве когда-то было по-другому? — спросила она. — Проходи на кухню и угощайся.

Когда он ушел, женщина поздоровалась с Анной и Чарльзом.

— Как дела? Вы, должно быть, супруги Корник. Чарльз, я сомневаюсь, что ты меня помнишь, но я встречалась с тобой, когда была примерно в возрасте Маки. Я Эрнестина, внучатая племянница Мэгги. Обычно я здесь с шести до четырех каждый день, но сегодня пробуду до конца завтрашнего дня. Меня вызвали в качестве подкрепления. — Она улыбнулась и развела руки в стороны, демонстрируя свои сто фунтов. Затем шагнула на две ступеньки выше, наклонилась вперед и поцеловала Чарльза в щеку.

— Челси — моя подруга, — сказала она, отстраняясь. Ее щеки слегка покраснели, но она говорила с достоинством. — Хостин позволил бы ей умереть, так что я знаю, кого благодарить.

Чарльз ничего не ответил, и Анна улыбнулась.

— Всегда рады помочь.

Они вернулись в свою комнату. Чарльз вздохнул с облегчением, как только за ними закрылась дверь.

— Тяжелый день в офисе, милый? — спросила Анна.

— Могло быть и хуже, — сказал он. — Никто не погиб. День, когда никто не погиб — хороший день. Мне нужно позвонить отцу и сообщить ему, что случилось.

Когда Анна вернулась из ванной, где смыла с себя кровь, которую раньше и не заметила, он уже убрал телефон.

— Это был короткий звонок, — заметила она.

— Он не ответил, — сказал Чарльз. — Поэтому я оставил ему сообщение, чтобы он перезвонил. Если ты закончила, я пойду в душ.

На нем было больше крови, чем на ней. Не на одежде, потому что он переоделся в доме Кейджа. Но под воротником на коже виднелись пятна.

— Это было бы хорошо, — произнесла она, и он улыбнулся.

Чарльз вернулся через пятнадцать минут, свежевыбритый, с влажными волосами. У него было не так много волос на лице, но достаточно, чтобы бриться каждый день. Его глаза выглядели уставшими, но уже не такими мрачными.

— Интересно, — пробормотал он, — поблизости ли Джозеф.

Они нашли Эрнестину на кухне.

— Обычно в это время он уже просыпается, — сказала она, взглянув на часы. — Он по-прежнему в той же комнате что и в прошлый раз, когда ты был здесь. Ты помнишь, как туда пройти? — Она покачала головой. — Не знаю, что будет с этой семьей, когда он умрет. Он — связующее звено, которое держит всех вместе. Кейдж и Хостин всегда ходили вокруг друг друга, как пара петухов, но с тех пор как Кейдж и Челси поженились, перья летают гораздо чаще.

Чарльз рядом с Анной замер.

— Умрет? — неуверенно спросила Анна. — Он болен?

— Он умирает, — удивленно и немного испуганно сказала Эрнестина. — Я думала, вы знаете. Я думала, вы поэтому приехали. Мне очень жаль. Около пяти лет назад у него диагностировали рак легких. Какое-то время он боролся с ним с помощью химиотерапии, но несколько месяцев назад болезнь вернулась с новой силой.

Чарльз ничего не ответил, просто развернулся и вышел через кухонную дверь.

В доме пахло волком и шалфеем, но по мере их продвижения запахи становились более резкими. Дезинфицирующие средства. Лекарства. И под всем этим запах болезни и смерти. Выражение лица Чарльза не изменилось, но он крепче сжал ладонь Анны.

Затем легонько постучал в дверь.

— Входите, входите, — произнес дрожащий голос.

Эта комната была больше, чем та, которую делили Анна с Чарльзом, как полноценная квартира в доме. Первая комната была гостиной, оформленной в элегантном современном азиатском стиле: простая мебель из стекла, стали и темного дерева. Здесь, как и во всем доме, пол из темного дерева, но вместо ковриков и персидских ковров на полу лежал огромный шерстяной ковер ручной работы с традиционным узором навахо.

Стены выкрашены в серо-стальной цвет, который очень хорошо сочетался с оттенком ковра. На стене напротив двери висела большая черно-белая фотография в рамке, на которой был изображен молодой человек верхом на взмыленном коне.

Лошадь была темно-серой в яблоках и запечатлена в прыжке. Копыта немного стерты, и ни одна лошадь в конюшне Чарльза никогда не была такой неухоженной. Но хотя этот конь выглядел потрепанным, ему шел этот вид, и он выглядел красивым. Это не избалованный питомец, а что-то дикое. В тысячефунтовом животном, зависшем в воздухе, были радость, сила и грация.

На его спине сидел молодой человек в заляпанной потом ковбойской шляпе, с развевающимися на ветру черными косами длиной в фут. Его обутые в сапоги ноги были чуть впереди подпруги. Одна рука поднята вверх, а другая сжимала толстую веревку, которая соединяла его руку с мундштуком на морде лошади. Шляпа закрывала его глаза, но ухмылка была свирепой и такой же дикой, как и лошадь, на которой он ехал.

В правом нижнем углу фотографии кто-то написал: «24 июля 1949 года». Очевидно, что всадник не был Кейджем, но сходство бросалось в глаза.

Пока Анна замерла на месте, рассматривая фотографию, Чарльз отошел вперед. Она пробежала через остальную часть комнаты и догнала его, когда он выходил в следующую дверь.

Спальня была оформлена в том же спокойном стиле, что и гостиная, но весь этот покой не вязался с больничной койкой, стоявшей посреди комнаты. Различные медицинские приборы, стоявшие вокруг кровати, хрипели, пищали и мигали, выполняя свою работу.

В центре кровати лежал худой, как скелет, пожилой мужчина, подняв голову, чтобы видеть вошедших. Его волосы были седыми, и как у Чарльза заплетены в две аккуратные косы, которые спускались на плечи. Его лицо было испещрено морщинами, как у шарпея, и его скрывали ремни, удерживающие трубки кислородного аппарата под носом.

— Джозеф, — тихо позвал Чарльз.

Старик на кровати повернул голову и открыл глаза. Мгновение он растерянно моргал, словно еще пребывал в мире грез, а затем его взгляд прояснился.

— Чарльз.

Его голос был таким тихим, что Анна сомневалась, что человек мог его услышать.

— Я знаю, что должен был сказать тебе. Но я не хотел заставлять тебя приходить, если ты не хочешь. Или я не хотел, чтобы ты приходил только потому, что я умираю. Гордость, знаешь ли.

Он говорил быстро, делая паузы между словами, чтобы перевести дыхание. Чарльз ничего не сказал, но в его глазах читалась безмерная печаль. Анна видела, что Джозеф действительно был его другом.

Старик улыбнулся.

— Я собирался стать одним из тех милых старичков, которые делают в точности то, что им говорят, и в конце концов ложатся и умирают, когда это удобно всем.

— Я помню, — ответил Чарльз, и его лицо смягчилось в нерешительной улыбке. — Насколько помню, это было, когда ты на спор забрался на того жеребца в «Полумесяце». Я сказал тебе, что мне будет неприятно хоронить тебя на следующее утро.

— Я все же объездил ту лошадь, — заявил Джозеф.

— И на следующей неделе пас на нем скот, — добавил Чарльз. — Но это все равно было глупо.

Джозеф начал говорить, но ему пришлось остановиться и подышать минуту. Затем он продолжил:

— Ты сказал, что я слишком горд и упрям.

— И не раз это повторял, — согласился Чарльз.

— Ты будешь счастлив, — ухмыльнулся Джозеф. — Я гордый и упрямый, как всегда. Не поеду в больницу, как хочет Мэгги, там слишком много злых духов от всех этих мертвых людей. Я умру здесь и буду преследовать этот дом, пока старик не позволит Мэгги сжечь его. — Он слегка кашлянул. — В былые времена они бы поцеловали меня в щеку, а потом оставили умирать в пустыне. Потом моя семья наняла бы какого-нибудь хопи или белого человека, слишком глупого, чтобы понимать, как опасно иметь дело с мертвым телом, чтобы он провел обряд. Сейчас мы застряли между современными и старыми обычаями. Если я умру здесь, только огонь помешает моему злому духу сделать всех несчастными, а они слишком рациональны, чтобы так поступать. — Он рассмеялся, и этот звук больше походил на кудахтанье, но у него не хватало воздуха, чтобы смеяться громко.

Чарльз качнулся на пятках.

— Я мог бы отвести тебя в пустыню, Джозеф, но сомневаюсь насчет поцелуя.

Джозеф снова засмеялся. Затем он начал кашлять, и внезапно все приборы запищали и зажужжали. Чарльз раздраженно посмотрел на аппараты, и они замолчали. Анна в ужасе надеялась, что они просто вернулись к работе — следили за состоянием Джозефа и вводили ему лекарства, в которых он нуждался. Но она боялась, что это не так, аппараты слишком долго молчали.

Чарльз пробрался сквозь провода и трубки и положил руки на грудь Джозефа. Тот напрягся, встретив взгляд Чарльза, но это был не мягкий взгляд, а такой словно он воткнул столовый нож в розетку. Не хватало только искр и дыма.

Чарльз прищурился и начал тихо напевать на языке, на котором никто, кроме него, не говорил почти двести лет. Это диалект языка плоскоголовых, который все забыли, когда племя его матери погибло от одной из болезней, принесенных европейцами в Новый Свет, когда Чарльз был совсем молодым.

Чарльз говорил на непонятном языке, но волчица Анны зашевелилась, привлеченная резким запахом озона, который иногда мог вызвать Чарльз, когда ему помогали духи.

В конце концов Джозеф перестал кашлять, и в комнате зазвучал успокаивающий голос Чарльза. В комнате не было растений, но Анна чувствовала запах сосны. Какой-то инстинкт побудил ее прикоснуться к Чарльзу, что она и сделала. До его шеи проще всего дотянуться, и она прижала к его коже кончики пальцев. Она закрыла глаза и почувствовала, как его голос проникает в нее. Не в силах сопротивляться, она присоединилась к его песне.

Анна не знала языка, поэтому напевала без слов. Это индейское песнопение, поэтому в нем не было европейских аккордов или ритмов. Но ее это не беспокоило. Она и раньше аккомпанировала Чарльзу, когда он играл или пел песни своего детства, хотя это никогда не вызывало волшебства. Когда она нашла нужные ноты, ей показалось, что песнопение стало громче.

Чарльз резко оборвал пение, и Анна замолчала одновременно с ним. Возможно, она не понимала, что он делает, но связь между ними подсказала ей, что песня закончилась. Дыхание Джозефа стало более ровным, и он уже не выглядел таким бледным.

Анна убрала руку с плеча своего мужа и размяла пальцы, чтобы избавиться от последнего острого ощущения какой-то магии, которая не имела ничего общего с магией стаи, но связана со странным и уникальным наследием ее мужа — смеси ведьмы, шамана и оборотня.

— Что ты со мной сделал? — спросил Джозеф приглушенным голосом, распахнув глаза.

— Понятия не имею, — признался Чарльз. — Ты же знаешь, как бывает, когда духи подталкивают меня в нужную им сторону. Что бы это ни было, это, скорее всего, ненадолго. — Он помолчал пару мгновений. — И это не поможет.

— Я помню, что ты всегда был таким оптимистом, — сказал Джозеф, и в его глазах заплясали смешинки.

Чарльз нахмурился, глядя на него.

— Я не исцелил тебя. Если ты не хотел умереть от рака легких, ты мог бы бросить курить пятьдесят лет назад, когда я тебе и говорил.

Джозеф рассмеялся, но в его взгляде читалось сочувствие.

— Мне восемьдесят с лишним лет, друг мой. В конце концов я умру, и, может быть, меня добьет рак. — Затем улыбка исчезла с его лица. — Если только ты не прислушался к моему отцу и решил изменить меня.

— Ген оборотня — это не панацея от смерти, — сказал Чарльз. — На самом деле все наоборот. Я бы никогда никого не заставил это сделать. Даже если бы я настолько утратил представление о добре и зле, что решился бы на такое, за подобное деяние полагается смертная казнь. Будучи сыном своего отца, я не могу защищаться от обвинений в изменении человека против его воли.

— Мой отец считает, что тебе не нужна такая защита, ведь ты и есть сын своего отца.

Именно это Хостин и сказал Чарльзу, когда вез их с аэродрома.

«Как ужасно, — подумала Анна, — смотреть, как умирает твой ребенок, и знать, что у тебя есть возможность спасти его, но он не позволит тебе это сделать».

— Значит, он не знает моего отца, — возразил Чарльз, говоря о Хостине. — Я последний человек, которому маррок стал бы делать поблажки. Поскольку я его сын, маррок не может позволить мне нарушать его законы.

— Да, — согласился Джозеф. — Я так ему и сказал. Но я знаю тебя, и даже смертный приговор не остановит тебя от того, что ты считаешь правильным поступком.

— Ты не хочешь стать таким, — напомнил Чарльз, указывая на себя. — Ты никогда этого не хотел. Если ты передумал, я буду рад помочь.

Чарльз и раньше предлагал изменить Джозефа. Ни один из них не сказал этого вслух, но Анна все равно это поняла.

Наступила тишина, а затем Джозеф откинулся на подушку и слегка улыбнулся.

— Значит, ты здесь, чтобы купить лошадь в подарок жене на день рождения.

— Я пришел сюда, чтобы увидеться со своим старым другом, — сказал Чарльз. — Чтобы познакомить его со своей женой и попрощаться.

Джозеф глубоко вздохнул.

— Первый раз за несколько месяцев я смог сделать полный вдох. Спасибо. — Он вздохнул, задержал дыхание и выдохнул. — Мой отец — хороший человек. Я люблю его. Он старается делать как лучше для всех и правит семьей и стаей от чистого сердца. Но он также считает, что всегда прав, и не часто прислушивается к мнению других. Я умру, когда придет мое время, а оно уже близко. То, что ты сделал для меня, этого не меняет.

Это был не совсем вопрос.

— Не меняет, — ответил Чарльз.

— Я чувствую дыхание смерти на своем лице и на прошлой неделе каждую ночь слышал крик совы. Мнение моего отца не может этого изменить. — Он сделал еще вдох и улыбнулся Анне. — Хватит моей драмы, я устал от нее. Чарльз, ты не представил меня этой милой леди.

Анна не чувствовала себя лишней. Джозеф посматривал на нее, но у них имелись незавершенные дела, которые нужно было уладить, прежде чем принять ее в разговор.

Чарльз серьезно кивнул.

— Анна, это мой хороший друг Джозеф, который втянул меня в больше неприятностей, чем следовало. Джозеф, это моя пара, Анна, и она подарок, которого не заслуживает такой старый глупый волк как я.

— Боже упаси, чтобы мы получили то, что заслуживаем, — заметил Джозеф, разглядывая Анну. — В твоем сердце звучит прекрасная песня, — сказал он наконец. — Я рад, что мой старый друг нашел такую, как ты, потому что он слишком часто бывает один. Не разбивай ему сердце, иначе мой призрак будет преследовать тебя до конца твоих дней.

— Не я сейчас разбиваю ему сердце, — ответила она.

Джозеф кивнул.

— Но это и есть двойной дар любви, не так ли? Радость встречи и печаль расставания. — Он прищурился, глядя на Чарльза. — Ты пришел сюда, чтобы купить этой женщине красивую лошадь? Что-то экзотическое? Лошадь, которая станет живым произведением искусства? — В его голосе не слышалось одобрения.

— Арабские скакуны, — сказал Чарльз, без слов понимая, о чем говорил Джозеф, — это кошки в мире лошадей. Анне не нужно доминировать. Ей понравится иметь партнера, а не слугу.

— Арабский скакун, — обратился Джозеф к Анне, — может стать твоим лучшим другом. Он не бросит тебя, когда ты будешь в нем нуждаться. Он придет по твоему зову и станет крыльями, которые перенесут тебя туда, куда тебе нужно.

Чарльз рассмеялся. Анна думала, что он так смеется только с ней, и была рада, что ошиблась. Как ужасно жить столетиями и никогда не смеяться от души.

— Разве Джаспер не арабской породы? — спросил он. — Твой «лучший друг» много раз бросал тебя на обочине, чтобы ты шел домой пешком.

Джозеф ухмыльнулся, но сказал:

— Помолчи. Я хочу донести свою мысль. Если ты будешь проводить с лошадью время и относиться к ней справедливо, она тебя наградит. — Он откашлялся. — Кроме Джаспера.

— Я могу это сделать, — ответила Анна.

— Мой отец любит лошадей, — признался Джозеф. — Но он также любит деньги. По этой причине эта ферма продолжала приносить доход после того, как в восьмидесятых рынок арабских скакунов рухнул и десятки племенных ферм были проданы банкам. Он знает, что Чарльз может позволить себе побаловать тебя. Если ты не собираешься участвовать в скачках, тебе не нужна лошадь за двадцать тысяч долларов, которую он попытается тебе продать. Мой сын Кейдж тоже любит лошадей. Он любит меринов по пятьсот долларов так же сильно, как жеребцов за миллион. Вы должны слушать моего сына Кейджа, а не моего отца, когда речь заходит о наших лошадях.

— Хорошо, — согласилась она.

Джозеф закрыл глаза.

— Давно я не чувствовал отсутствие боли. Трудно спать, когда тебе больно.

— Спи, — сказал ему Чарльз. — Сегодня ты не умрешь.

Джозеф кивнул, но открыл свои ясные глаза и посмотрел на Анну.

— Не позволяй папе уговорить тебя на Хефзибу. Она ведьма, которая только выглядит как лошадь.

— Я думал, что все арабы дружелюбны, кроме Джаспера, — заметил Чарльз.

Джозеф ухмыльнулся той улыбкой, которая запечатлена на снимке, где он сидел верхом на норовистой лошади.

— Хефзиба когда-нибудь кого-нибудь убьет. С ее духом что-то не так. — Он снова закрыл глаза и сказал заплетающимся языком: — Может, ее коснулись злые мертвецы. Может, она и правда скинуокер. Держи свою жену подальше от нее.

— Я оборотень, — возразила Анна. — Лошадь для меня не опасна.

Но Джозеф уже спал.

Мэгги встретила их у двери в коридор.

— Хорошо, что ты пришел навестить его, — сказала она Чарльзу. Анна вдруг поняла, что помещения Джозефа были полностью мужскими. Разве Мэгги не жила вместе с ним? — Ты собираешься сделать то, о чем просит Хостин? Ты видишь, что происходит с Джозефом? Тот мужчина, за которого я вышла замуж, исчез. — Она нетерпеливо провела рукой по лицу, и Анна поняла, что Мэгги плачет.

— Нет, — мягко ответил Чарльз. — Джозеф не хочет быть оборотнем. Ему не нужно жить вечно. И что бы ни было нужно остальным из нас, это должен быть его выбор.

Быстро и неожиданно она схватила его за руку. Анна инстинктивно двинулась, чтобы перехватить ее, но остановилась, прежде чем Мэгги заметила ее движение.

— Я не хочу, чтобы он умер, Чарльз, — горячо выпалила Мэгги.

— Я тоже, — сказал он тем же мягким тоном. — Но все умирают, Мэгги. Это не самая страшная смерть, которую я видел. Он не боится смерти.

Она отпустила его и сделала два шага назад.

— Джозеф никогда не боялся смерти, — согласилась она. — Думаю, его удивляет, что он прожил так долго.

Напряженность разговора исчезла, когда Мэгги снова стала любезной хозяйкой.

— Еда готова, — объявила она. — Кейдж сказал, что после ужина он поведет вас посмотреть на лошадей. — Она внезапно улыбнулась. — Он благодарен за Челси, и мой сын не видит большей награды, чем показать вам своих лошадей. — Она направилась по коридору. — В этом они с отцом очень похожи. Помешанные на лошадях идиоты.

— И ты тоже, — сказал Чарльз, положив руку на поясницу Анны, когда они шли за ней. — Помнишь ту бедную тощую пинто, которую ты спасла от двух ковбоев, Мэгги? — Он посмотрел на Анну с улыбкой в глазах. — Одна женщина против двух вооруженных мужчин. Она набросилась на них с метлой за то, что они чуть не уморили кобылу голодом. Только когда все улеглось, выяснилось, что они просто купили эту кобылу у другого парня, потому что им не понравилось, как он ее кормил.

— Я извинилась и накормила их своими буррито, — добавила Мэгги. — После этого они забыли про несколько синяков.

— Не будет ли слишком темно для верховой езды? — спросила Анна.

— В главном амбаре есть свет, — коротко сказала Мэгги. — Вы сможете все разглядеть.

Они ели в большой столовой, потому что за кухонным столом не поместилось бы слишком много людей. Эрнестина приготовила огромный кусок говяжьей грудинки и подала к ней кукурузный хлеб и зеленый салат. Она ела вместе с семьей, намеренно сев рядом с детьми и помогая Максу и Мэгги поддерживать нормальную беседу.

Анна сидела рядом с Чарльзом и наблюдала, как все (кроме ее мужа) стараются не смотреть на Челси.

Когда Челси не умирала на полу в ванной, то была поразительно привлекательной, если не сказать красивой, женщиной. Она была высокой, на полголовы выше Кейджа, и сложена как спортсменка. У нее льдисто-серые глаза, светлые, как у народа Скандинавии, модно подстриженные волосы, которые обрамляли выразительное и худое лицо.

Макс показал Анне фотографию очаровательной и веселой женщины. Но Челси ни с кем не общалась, даже когда кто-то обращался к ней напрямую. Она быстро съедала несколько кусочков, а затем откладывала приборы, как будто они были кусочками пазла, которые нужно сложить. Затем делала глоток воды, смотрела на стену, на стол или на свои руки, а потом внезапно хватала приборы и с жадностью съедала еще два-три кусочка. Время от времени она пыталась съесть что-нибудь помимо мяса, и Анна видела, как ей трудно глотать.

«Наверное, это из-за изменения», — подумала Анна. Ей не нравилось вспоминать о неделях, прошедших вскоре после ее изменения. В ее памяти были большие пробелы.

Она свернулась калачиком, дрожа одновременно от холода и жара. Прутья клетки обжигали кожу, но она чувствовала себя уязвимой, когда у нее за спиной ничего не было. Она унюхала запах жира из коробки из-под фастфуда…

Ладно, кое-что Анна прекрасно помнила, но старалась не зацикливаться на этом. Здесь не было клетки, никто не бросал в Челси картонную коробку с жареной курицей. Анна до сих пор не может есть курицу из сети этого магазина.

Здесь не было насильников.

Внезапно Челси встретилась взглядом с Анной и не отвела глаз. Ледяные серые глаза стали еще бледнее, а ноздри Челси раздулись.

— Кто тебя обидел? — спросила она, заглушив разговор за столом.

— Он мертв, — ответил Чарльз, успокаивающе поглаживая Анну по спине. — Я убил его. Если бы я мог, то вернул бы его к жизни, чтобы убить снова.

Челси на мгновение перевела взгляд на Чарльза.

— Хорошо, — сказала она, прежде чем опустить глаза. Ее решимость угасла. — Это хорошо.

Чарльз прижался губами к уху Анны.

— Он точно мертв.

Анна отрывисто кивнула.

— Извини.

— Не стоит, — сказал он, согревая ее шею своим дыханием. — Не извиняйся. Просто знай, что если кто-нибудь снова попытается причинить тебе боль — он тоже умрет.

И некоторые люди пытались это сделать, не так ли? И Анна поняла, что все они были мертвы. Чарльз был большим и теплым, он лучше, чем прочная стена или решетка.

Она взяла вилку и съела кусочек грудинки.

— Хорошо, — ответила она Чарльзу.

Они все вместе убирали со стола, Эрнестина руководила процессом. Анна на кухне мыла кастрюли и сковородки, пока Мэгги их собирала.

— Как думаешь, Эрнестина специально заставила нас работать вместе? — спросила Анна.

— Конечно, — согласилась Мэгги.

Она на мгновение замолчала. Это было не совсем уединенное место — люди входили и выходили с едой и посудой. Макс занял место у посудомоечной машины, где счищал остатки еды и загружал посуду в посудомоечную машину.

— Когда-то я любила твоего мужа, — сказала Мэгги.

— Я так и поняла, — ответила Анна. — Ты ему очень нравишься. — Она заставила себя не добавлять «и Джозеф тоже». Это было правдой, но прозвучало бы так, будто она ревнует. А она не ревновала. Да, она была собственницей. Но не ревнивой.

— Я не была такой смелой, как ты, — продолжила Мэгги. — Двадцать или тридцать лет спустя я бы не сделала такой же выбор, как тогда, но я была молода, и он напугал меня, когда узнала, кто он такой. — Она взглянула на Анну. — Я была примерно твоего возраста. Помимо побочных эффектов обращения в оборотня, Джозеф сказал, что Чарльз купит тебе лошадь на двадцать шестой день рождения. Ты младше, чем была я. И ты не испугалась его.

Это была большая уступка, подразумевающая, что Анна в каком-то смысле лучше Мэгги, потому что не стала отступать.

— Да. Потому что я уже встречалась с настоящими монстрами, — сказала она Мэгги. — Это дало мне возможность для сравнения.

— Если бы я не боялась, то выбрала бы Чарльза, — призналась Мэгги. Она отнесла в кладовую гору кастрюль. Вернувшись, она добавила: — Джозеф мне больше подходит. Мы с Чарльзом оба слишком серьезны. Даже сейчас Джозеф как лучик солнца. Я отправлю тебя домой с рецептом буррито. Чарльзу и Джозефу они нравятся.

А после этого они в полной гармонии домыли кастрюли и сковородки.

— Хостин немного рассеян, — сказал Макс, когда посудомоечная машина была загружена и запущена. Он с улыбкой взял большую сковороду из рук Мэгги. — Если бы он был внимателен, то не позволил бы Эрнестине заставить тебя работать. Давай я закончу, а ты сядешь, сделав вид, как будто ты все это время этим занималась?

Мэгги улыбнулась ему и оставила кухню в руках молодых людей.

— Хостин стал больше заботиться о ней с тех пор, как Джозеф заболел, — объяснил Макс Анне. — Она знает, что он переживает, поэтому потакает ему. — Он улыбнулся. — Мэгги крепкая старушка. Ему лучше отстать от нее, потому что скоро ей это надоест.

Когда кухня была вымыта, Хостин собрал военный совет. Он начал с того, что выгнал невинных свидетелей.

— Эй, ребята, — воскликнула Эрнестина в ответ на поднятую бровь Хостина. — Почему бы вам не посмотреть со мной телевизор в золотом номере для гостей? — Она взяла Майкла и Маки за руки. — Идешь, Макс?

Макс бросил на Кейджа одновременно умоляющий и вызывающий взгляд.

— Думаю, я останусь, — возразил он.

Кейдж кивнул. Эрнестина улыбнулась Максу и увела детей, пока остальные рассаживались по местам в столовой.

— Я горжусь тобой, — сказал Кейдж Максу. — Сегодня ты вел себя прекрасно. Всегда тяжело быть в резерве, когда в другом месте идут бои. Спасибо, что присмотрел за детьми сегодня днем.

— Я сделал это в знак протеста, — ответил Макс извиняющимся тоном.

— Но ты хорошо справился, — ответил Кейдж. — Для меня этого достаточно.

Хостин сел во главе стола и посмотрел на Челси.

— Нам нужно знать, что с тобой случилось, — заявил он прямо. — Ты готова отвечать на вопросы?

Она кивнула.

— Я не знаю, насколько сильно могу помочь.

— Ты родилась ведьмой, — сказал Чарльз. — Ты почувствовала что-то неладное? Ты знаешь, когда на тебя наложили чары?

Она покачала головой.

— Я не очень хорошо обучена. Мама научила меня, как прятаться, но на этом все.

— Когда ты заметила, что что-то не так? — спросил Хостин немного нетерпеливо.

— В ванной, — сказала Челси немного растерянно. Кейдж придвинул свой стул ближе и обнял ее. — Я искала таблетки от головной боли. Уронила подставку для зубных щеток в раковину, и она разбилась. Я порезала руку, когда убирала осколки, и на мгновение задумалась. — Она посмотрела на Кейджа. — Вот так я и поняла, что могу остановиться, если у меня пойдет кровь.

— Поэтому ты порезала себе руку? — спросил Макс. На левой руке Челси все еще была корочка крови.

Она кивнула.

— Ты или я, — ответила она ему. — Я выбрала себя.

Он кивнул, а затем продолжил:

— Я уже не ребенок, мам. В следующий раз выбирай меня, хорошо?

— Этого не случится, — возразила Мэгги, сидя рядом с Максом и погладив его по руке. — Твой возраст не при чем. Матери всегда защищают своих детей.

— Когда началась головная боль? — спросил Чарльз.

— Кажется, после того, как я забрала детей, — сказала Челси. — Ну, я тогда это заметила. Я оставила детей одних и побежала наверх, чтобы найти какие-нибудь таблетки. — Она помолчала. — Я приняла слишком много таблеток, а потом пошла искать что-нибудь посильнее. Если бы я нашла таблетки, а не порезалась, были бы дети в безопасности?

Анна вступила в разговор:

— Боль отвлекает, ее можно использовать, чтобы сломить волю. — Она узнала это на личном опыте. — Как и некоторые лекарства. Тайленол не поможет, но ты искала что-то покрепче?

— У меня осталось немного «Викодина», — ответила она. — Но я просто пыталась снять головную боль.

— «Викодин» усложнил бы тебе борьбу с заклятием, — сказал Чарльз. — Но сейчас мы говорим об очень сложной магии. «Убей своих детей, а потом себя» — это, по сути, две команды. «Убей своих детей, если сможешь, а если они мертвы или ты не сможешь их убить, то убей себя» — это еще сложнее. И заклятие вынуждало тебя убить себя после того, как я сказал, что дети в безопасности. Если магия заставила тебя сделать себя лучшим сосудом для выполнения задачи… мы имеем дело с магией, которая превосходит способности большинства фейри.

— Сколько времени потребовалось бы, чтобы наложить на нее такое заклинание? — спросил Хостин.

— Серый лорд с нужной магией мог бы сделать это в мгновение ока, — сказал Чарльз. — Или это могло бы занять несколько часов.

— Я потеряла счет времени, только когда была в ванной, — заметила Челси. — Я работаю по расписанию. Я бы заметила любой перерыв в течение дня.

— Я обошел весь дом, — продолжил Чарльз. — Там чувствовалось много магии фейри, но в в самом доме не было фейри.

— Могли ли они наложить на нее заклинание раньше? — спросил Макс. — Оставили его бездействовать на какое-то время, пока не сложились подходящие условия? Как проклятие Спящей красавицы?

— Конечно, могли, — сказал Чарльз. — Но если это действительно произошло, то вряд ли мы легко выясним, кто это сделал и почему. Поэтому нам следует сосредоточиться на другом.

Челси нахмурилась.

— Было что-то странное…

— Что? — спросил Кейдж.

Она прижала руку к голове, другой оперлась о стол и потеряла сознание. Хостин перепрыгнул через стол и отодвинул ее стул, чтобы подойти к ней.

— Мама? — позвал Макс.

— С ней все в порядке, — сказала Анна в тот же момент, когда Хостин произнес:

— Давно пора.

Кейдж поднял жену, а Хостин приказал:

— Отнеси ее в абрикосовую гостевую комнату. — Он положил руку на плечо Кейджа. — Я знаю, что это не ваши обычные комнаты, но дети в ваших комнатах, и нам нужно обеспечить их безопасность. Возможно, все пройдет гладко, но изменение дезориентирует, а оборотни опасны.

— Что с ней не так? — спросил Кейдж.

— В ее теле одновременно происходит множество изменений, — объяснил Чарльз. — Вполне нормально, что она выглядит здоровой, потому что изменение залечивает раны, благодаря которым она изменилась. Но через несколько часов — иногда через несколько дней — все придет в норму.

— Анна рассказала мне об этом, — пробормотал Макс. — Я просто забыл.

Макс поднялся наверх, чтобы помочь Эрнестине с детьми.

Хостин устроился в комнате Челси с книгой, и Мэгги тоже. Когда Хостин попытался отправить ее спать, она бросила на него сердитый взгляд.

— Перестань пытаться сделать из меня бесполезную старуху, папа. Я могу посидеть с Челси, пока она спит. У меня есть хорошая детективная история, которую я хочу почитать.

Кейдж колебался, и его мать прогнала его.

— А ты иди, — сказала она ему. — Я знаю, что тебе нужно пойти и отвлечься. Так что отведи этих двух милых людей в стойла и подумай о чем-нибудь другом. Челси никуда не денется в ближайшие несколько часов.

Кейдж посмотрел на Анну и сказал:

— Если ты действительно хочешь посмотреть на лошадей…

— Можно? — с надеждой спросила она.

Мегги поймала взгляд Чарльза и кивнула Кейджу, а затем Чарльзу. Он склонил голову.

Кейдж изучал лицо Анны.

— Не очень-то она умеет притворяться, — заметил он.

— Отвезем ее в Вегас, и она вернется с небольшим состоянием, — с теплотой в голосе предложила Мэгги. — Если она начнет с…

— Большой ставки, — согласился Чарльз и робко пригнулся, когда Анна сделала вид, что хочет его ударить.

Анна решила изобразить непринужденный интерес. Она и сама не знала, что чувствует. Да, она взволнована, но странное беспокойство боролось с волнением, пока они ехали в конюшню.

До встречи с Чарльзом она почти не ездила верхом. С их встречи она успела проехать миллион миль — ну, по крайней мере, пару сотен — в горах. До гор было далеко. Через несколько минут она собиралась продемонстрировать свои скудные навыки верховой езды.

Сидя на переднем пассажирском сиденье внедорожника, которым управлял Кейдж, Анна почувствовала, как странное беспокойство нарастает по мере того, как они подъезжали к великолепному зданию, которое могло бы быть роскошным курортом. Оно не было похоже ни на одну из тех «конюшен», которые она представляла себе. Из-за неровного рельефа конюшню не было видно из дома, и, предположительно, где-то поблизости была еще одна конюшня. Ее больше впечатляла способность пустыни Аризоны прятать вещи. Они были не более чем в километре от дома, а конюшня была огромной, но они не видели ее.

Элегантное в испанском стиле массивное сооружение раскинулось изящными линиями, которые подсвечены сотнями белых огоньков, словно гигантская рождественская елка. Здание было украшено дорогим камнем и экзотическими пустынными растениями. Оно словно говорило: «Здесь короли и королевы лошадей, приготовьтесь поклониться им и воздать им почести».

Анна посмотрела на свои потрепанные сапоги для верховой езды и поняла, что испытывает смесь эмоций. Она взволнована больше, чем думала, от желания получить собственную лошадь, но у нее было гнетущее чувство, что она недостаточно хороша для этих лошадей. Если она станет ездить на лошади, которая жила в такой конюшне, это все равно что шестиклассница начнет играть на бесценной виолончели Люпота.

— Забавно, — сухо сказал Чарльз с заднего сиденья — он настоял на том, чтобы она ехала впереди.

Кейдж рассмеялся и припарковался рядом с еще одним внедорожником.

— Да, Хостин считает, что это уродство, но из-за него люди тратят больше денег, чем на мотель для кобыл, в котором, по его словам, он был бы счастливее. — Кейдж посмотрел на Анну и объяснил: — Мотель для кобыл — это металлическая крыша, которая накрывает несколько небольших загонов. Выглядит ужасно, но защищает лошадей от солнца и дождя. Хостин любит ворчать, но он заставил нас построить его на треть больше, чем изначально планировал папа, и оказался прав. Мы почти достигли предела возможностей. — Кейдж заглушил двигатель и постучал по рулю.

— Ты спас мою жену, — сказал он Чарльзу, не глядя на него. — По моему мнению, ты можешь взять любую лошадь в конюшне.

— В этом нет необходимости, — отказался Чарльз. — Кроме того, я знаю Хостина. Может, я и не видел его два десятилетия, но никто сильно не меняется. Он бы вымыл твой рот с мылом, если бы услышал, что ты предлагаешь отдать любую лошадь.

Кейдж улыбнулся, хотя Анна чувствовала, что обычно он бы посмеялся над шуткой. Он показался ей человеком, которому легко давался смех, как будто ничто не могло его огорчить, пока кто-то не пытался убить его жену и детей. Он был хорошим. И она надеялась, что он скоро снова придет в себя.

— Ладно, — сказал Кейдж, выпрыгивая из внедорожника. — Просто помни о моем предложении. Я не боюсь старика. Если то, что ты хочешь, выходит за рамки бюджета, мы можем обсудить. Папа говорит, что вы ищете верховую лошадь, умную и красивую.

Чарльз учтиво протянул руку, чтобы помочь Анне спуститься. Она не нуждалась в помощи, но от того, что он был рядом, она чувствовала спокойствие.

— Анна ездит верхом уже пару лет, — сказал он Кейджу. — Ездит по тропам в горах. Возможно, в будущем ее заинтересует что-то другое, так что мы ничего не исключаем. Но какую бы лошадь она ни захотела, мы ездим в горы. У Анны легкая рука и хорошая посадка. Ей не нужна лошадь для новичков, просто не слишком пугливая.

Кейдж рассмеялся.

— Ты ведь знаешь, что говорят об арабах, да? Они все трусливы. И половина арабов труслива ровно наполовину. — Он посмотрел на Анну. — На самом деле это неправда, но им быстро становится скучно. Большая часть неприятностей происходит, когда они ищут что-то интересное. Они думают, что делают вам одолжение, немного оживляя обстановку. — Он покачал головой. — Когда я был ребенком, у папы была кобыла, которую он собирался обучить для меня. Но чем больше он тренировал ее в манеже, тем больше она пугалась и фыркала. Однажды он так расстроился, что вывел ее на тропу на неделю, по его словам, чтобы испытать ее огнем. Он ездил на ней по ручьям, холмам и долинам, их даже обогнал какой-то идиот на мотоцикле, а она и ухом не повела.

Кейдж посмотрел на Чарльза.

— Ей было скучно, — ответил тот.

— Благодаря ей я научился ездить верхом, — сказал Кейдж. — Пожарная машина с сиренами и мигалками ее нисколько не пугала, но если на ее пути оказывался клочок соломы… Я научился быть внимательным и держаться в седле.

Кейдж провел их через парадную дверь, через просторную приемную, оформленную в юго-западном стиле с барной стойкой в стиле Дикого Запада. Стеклянные двойные двери привели их на смотровую площадку, с которой открывался вид на большой манеж, который был почти как две трети футбольного поля. Трактор поливал землю в манеже из бака с водой и распылителем. Женщина на тракторе, не прекращая работу, помахала Кейджу.

— Поздновато для работы, — заметил Чарльз.

Кейдж кивнул.

— Персонал обычно заканчивает работу в пять, за исключением менеджеров по выращиванию жеребят. В это время года они работают по двадцать четыре часа в сутки. Но мы готовимся к большой выставке лошадей. Многие люди приезжают на выставку специально, чтобы купить лошадей. Во время выставки у нас будет много презентаций, так что нам нужно подготовить конюшню и привести в порядок все сто шестьдесят лошадей, а не только тридцать, которые мы обычно показываем. Это означает сверхурочную работу для всех. — Он посмотрел на Чарльза.

— Тебе стоит сводить Анну на шоу. Оно уже не такое грандиозное, как тридцать лет назад. — Он ухмыльнулся Анне. — Тогда у нас были всевозможные знаменитости и представители индустрии развлечений, и люди приходили посмотреть на них так же, как и на лошадей. Миллионы переходили из рук в руки как в реальных деньгах, так и в акциях, чтобы избежать налогов, а арабская индустрия привлекала другую публику. Но шоу по-прежнему впечатляет. Много красивых лошадей и помешанных на них людей.

Они вошли в конюшню. Там пахло кедровой стружкой и лошадьми, с легким привкусом мочи и кожи. Когда Анна завернула за угол, то оказалась рядом с первым стойлом.

Медно-рыжий конь повернул к ней голову, и она оказалась с ним нос к носу.

И это был не просто конь, а сказочный конь. Каждая волосинка в его гриве и челке лежала так, словно кто-то отделил их друг от друга и положил именно туда, где они будут смотреться лучше всего. Узкая белая полоса, которая тянулась от его глаз к ноздрям, выглядела так, словно кто-то присыпал ее детской присыпкой, чтобы она стала белоснежной, за исключением маленького розового треугольника на кончике носа. Его каштановая шерсть блестела, как пламя, и, когда Анна протянула руку, чтобы коснуться его щеки, шерсть под ее пальцами была мягкой и гладкой.

— Осторожно, — предупредил Кейдж. — Этому жеребцу всего два года, и он своенравный. Он не злой, просто ищет, чем бы поживиться. Но он может укусить, если вы не будете осторожны.

— Как и вы, босс, — крикнул кто-то из соседнего стойла.

— И я увольняю людей, которые зазнаются, — с ухмылкой ответил Кейдж.

— Да, я уже трясусь от страха, босс, — сказал тот же неизвестный парень. — Если вы меня уволите, вам придется вычистить двадцать стойл, прежде чем вы сможете лечь спать. У меня есть гарантии.

— Продолжай в том же духе, Моралес, — отозвался кто-то еще. — Если хочешь большей гарантии, можешь убирать и в моих стойлах.

Анна погладила бархатную щеку жеребца и почесала место за ухом. Конь так сильно прижался шеей к ее руке, что ударился о край стойла, а затем повернул шею так, чтобы ее пальцы попали именно туда, куда он хотел. Он закрыл глаза и задрожал от восторга.

— Почему лошади нас не боятся? — спросила Анна. — Я имею в виду, если бы я была медведем гризли, он бы не просил меня почесать ему шею, верно?

Чарльз расслабился, как только они вошли в конюшню, хотя Анна поняла, что он даже не осознавал, как был напряжен. Ее муж любил лошадей так же сильно, как и музыку.

Чарльз улыбнулся, но ответил Кейдж:

— Лошади легко ко всему приспосабливаются. Я могу спокойно подойти к какому-нибудь бедному полувзрослому жеребенку, и от меня будет пахнуть сэндвичем со стейком, который я съел на обед. Я могу бросить ему на спину кусок мертвой коровы, и он не дернется. Удивительно, что они подпускают нас к себе. — Он погладил коня по морде. — Если бы ты была волком, рычала и готовилась напасть, я бы, наверное, испугался. Но этот конь мог просто попытается тебя затоптать. Хостин говорит, что они просто думают, что от вас пахнет какой-то странной собакой, а они знакомы с собаками. — Он помолчал секунду и посмотрел на Чарльза. — Что думаешь?

— Симпатичная лошадка, — сухо заметил он. — Остроухая.

Кейдж подавил смешок.

— Папа предупредил, что ты так и скажешь. — Он посмотрел на Анну. — Делает комплимент, который, как ты знаешь, является оскорблением. Прямо сейчас саудовские миллиардеры поддерживают арабский рынок. Им плевать на тела и ноги, но они готовы платить за красивую голову.

— Не только саудовцы, — проворчал Чарльз. — Судьи в соревнованиях поощряют все более длинные шеи и все более высоких лошадей. Если поощрять крайности, то порода будет развиваться в этом направлении. — Он кивнул на гнедого коня. — Длинные шеи обычно означают длинные спины. У многих высоких лошадей просто более длинные кости, что ослабляет их ноги. Арабы, на которых я ездил пасти скот с твоим отцом в пятидесятых и шестидесятых, могли работать целый день в течение двадцати лет, семь дней в неделю, и не уставать. — Он фыркнул. — Сейчас их используют в качестве украшения для газонов. Арабских лошадей изначально разводили как боевое оружие, а теперь они произведение искусства. Бедуины из прошлого переворачиваются в своих могилах.

— В произведениях искусства нет ничего плохого, — пробормотал Кейдж, теперь по-настоящему оскорбленный.

Чарльз делал это намеренно, подумала Анна. Но зачем он провоцирует Кейджа? Она прищурилась, глядя на мужа, который вежливо посмотрел на нее в ответ.

Кейдж снял недоуздок, висевший на стене рядом с дверью стойла.

— Да, у него красивая голова и шея, и это делает его ценным. Как и эти маленькие торчащие ушки, которые тебя так раздражают. Но ты можешь и рыбку съесть, и в пруд не лезть.

Анна отошла в сторону, когда Кейдж открыл дверь стойла и вывел двухлетнего жеребца в широкий проход. Но она смотрела на мужчину, а не на лошадь. И она поняла, что он был не в себе из-за случившегося сегодня с его женой. Стойкий, но взбудораженный. Гнев за лошадь немного привел его в чувство.

А Чарльз еще говорил, что плохо ладит с людьми.

— Только не говори мне, что у этих старомодных, короткошеих, кривоногих арабов было что-то лучше, чем у этой лошади, — прорычал Кейдж, каким-то образом заставив жеребца замереть на месте и вытянуть шею. Когда он смотрел на жеребца, его раздражение исчезло. Анна подумала, что он не может одновременно злиться и испытывать любовь к лошади.

Кейдж страстно продолжил:

— Этот конь понесет тебя по пескам пустыни, будет спать в твоей палатке и охранять тебя. Посмотри на него и повтори еще раз, что у него слишком длинная спина или слабые ноги.

Анне конь показался великолепным, но она не знаток. Медная шкура молодого жеребца блестела даже при искусственном освещении. Большие темные глаза смотрели на них с высокомерием, здоровой долей тщеславия… и юмором, подумала она.

Его тело казалось ей сбалансированным. Грива была светлой и густой и подчеркивала изгиб шеи, а хвост доставал бы до земли, если бы его не заплели в косичку и не завязали.

— Что с его хвостом? — спросила Анна. — С ним что-то не так?

— Нет, — ответил Кейдж, настороженно взглянув на Чарльза.

— Потому что даже в стойле лошадь будет тереться хвостом о землю, чтобы он не отрастал слишком длинным и не волочился за ней, как фата, — рассеянно сказал Чарльз, его внимание было приковано к лошади. — Судьи не любят, когда хвост волочится по земле.

Он медленно обошел коня вокруг и, остановившись, поднял копыто. Чем дольше он смотрел, тем самодовольнее становился Кейдж. Когда Чарльз закончил осмотр, то спросил:

— Ты выведешь его в манеж на большом шоу?

— Да, собираемся, — сказал Кейдж. — В прошлом году мы не выставляли его, потому что он еще не прошел годовалый отбор. Его задница была на четыре дюйма выше холки. В этом году у него есть все шансы. Он точно не будет выглядеть хуже других в своей возрастной группе.

— Я ничего не знаю о судействе на скачках арабских скакунов, — продолжил Чарльз, поднимая руки в знак капитуляции. — Но я знаю лошадей. Этот действительно хорош, конечно, если у него есть мозги между этими ушками. — Он улыбнулся Кейджу. — Будет жаль, если он превратится в украшение для газона или в произведение искусства, которое будут показывать гостям богачей. — Он пристально посмотрел на Кейджа. — Ты успешно защитил его и свою программу разведения. Тебе полегчало?

Помолчав, Кейдж пристально посмотрел на него, а затем спросил:

— Ты специально затеял со мной спор?

— Да, — признался Чарльз. — И я затеял с тобой спор, чтобы ты перестал относиться к нам как к клиентам и поговорил с нами о Челси. Твоя мама уверена, что ты не будешь говорить с Хостином о ней, и она считает, что тебе нужно с кем-то поговорить.

Анна не смогла сдержать возгласа удивления. Чарльз получил много информации всего за две секунды беззвучного разговора с Мэгги.

Кейдж нахмурился, глядя на Чарльза.

— Она так считает, да? Я очень благодарен вам за спасение Челси, мистер Корник. Но уверяю вас, я в порядке.

— Но Челси не в порядке, — вставила Анна.

— Челси, — сказал Кейдж. Жеребец боднул его головой, и он погладил его по лбу. Он огляделся и понизил голос, чтобы люди, работавшие вокруг них, не услышали его: — Ее мать внушила ей, что ведьмовская кровь делает ее грязной. И Хостин никогда не перестает об этом напоминать. Челси еще не поняла, что теперь она оборотень и должна подчиняться моему дедушке, с которым восемь лет враждовала. Но вскоре до нее это дойдет. И она никогда меня не простит.

— Если ты только поэтому переживаешь, то все будет хорошо, — уверила его Анна. — Если она действительно его не выносит, то переезжайте. Есть и другие стаи.

— А с твоей репутацией ты можешь устроиться на работу в любую конюшню с арабами в стране, — добавил Чарльз.

— Может быть, — сказал Кейдж. — Но Челси очень дорожит своей независимостью. Я изменил ее жизнь, не посоветовавшись с ней.

— Я не смог ее об этом спросить, — заметил Чарльз. — Я сначала попробовал. Если бы она действительно не хотела изменяться… Гораздо проще сдаться, Кейдж, чем бороться за свою жизнь.

— Сомневаюсь, что она будет видеть все в таком свете, — сказал Кейдж, но впервые с тех пор, как взял в руки телефон и услышал сообщения жены, он вел себя спокойно. — Вы думаете, она сама сделала бы такой выбор? Я не заставлял ее?

— Если бы кто-то и заставил ее, то это был бы я, — поправил его Чарльз. — Но нет. Если бы я думал, что она действительно была против, то не сделал бы этого, даже если бы ты меня умолял. Челси решила умереть за своих детей и решила жить ради всех вас.

— А что насчет моего отца? — спросил Кейдж. — Ты не смог бы изменить его, если бы он этого не хотел. А мы все знаем, что он этого не хочет. Так почему же Хостин все равно настаивает, чтобы ты изменил его?

— Потому что он видел, как мой отец заставил человека пройти через изменение. Тот человек не был против, просто не мог сопротивляться, а это разные вещи. Хостин думает, что я могу сделать то же самое, — объяснил Чарльз.

— А ты можешь?

— Челси нужна была небольшая помощь, но я не заставлял ее, — ответил Чарльз. — Она увидела шанс выжить и захотела его использовать.

Анна знала, что он не лгал. Но у нее внутри все сжалось от нехорошего предчувствия. Когда она сама пережила изменение, Джастин сказал, что она сама хотела того, что с ней сделали, и всего, что за этим последовало.

— Используй этот шанс, — обратилась она к Кейджу, — чтобы утешить себя, потому что ей пришлось бороться за свою жизнь. Но не говори ей об этом. Скажи ей, что ты любишь ее и нуждаешься в ней. Скажи ей, что она нужна детям. Скажи ей, что ты сделал выбор, который она могла бы сделать сама. Скажи ей, что ты думал, что она захочет, чтобы мы нашли фейри, который сделал это с ней, чтобы он больше никого не убил. Но не говори ей, что она выжила, потому что хотела этого, — Анна указала на себя, имея ввиду оборотня и все, что с этим связано.

Голос Кейджа звучал сочувственно.

— Говоришь из собственного опыта?

— Да. — Анна сделала глубокий вдох. — У правды много граней. Выбирай те, которые делают ее счастливой, а не те, из-за которых ей захочется тебя ударить.

— А ты счастлива? — спросил он.

— Да, — уверенно сказала Анна. — Но это заняло какое-то время. Ей тоже может понадобиться какое-то время.

— Да, — согласился он, но его голос звучал уже не так расстроенно, как в начале разговора. — Я думаю, что так и будет.

— Могло быть и хуже, — задумчиво произнес Чарльз. — Она могла умереть.

Кейдж кивнул.

— Да. Это было бы невыносимо. И жить трудно, но это лучше, чем смерть.