Ставка на невинность. В руках Азара

Эпилог ГОД СПУСТЯ

Швейцарские Альпы укутаны снегом, как драгоценный камень в бархатной шкатулке. В панорамных окнах особняка — безмятежная белизна, контрастирующая с тёмным деревом мебели и алым пледом на коленях Милы. За стеклом — тишина, нарушаемая лишь редким скрипом снега под лапами пробегающих вдали оленей. Здесь, на высоте двух тысяч метров, мир кажется застывшим во времени. Но Мила знает: за этой идиллией — неусыпная охрана, зашифрованные каналы связи и десятки глаз, следящих за каждым движением.

На руках у неё — спящий младенец. Крошечные пальчики сжимают край одеяла, дыхание ровное, мирное. Мила проводит пальцем по его щеке — такой нежной, что сердце сжимается от страха. Каждый раз, когда она смотрит на сына, внутри вспыхивает паника: «А если я не справлюсь? Если не смогу защитить?»

— Смотришь на него, как на чудо, — раздаётся за спиной голос Азара.

Она не оборачивается. Знает: он стоит в дверях, скрестив руки, с этой своей полуулыбкой — одновременно хищной и ранимой. Его тень на полу похожа на меч, готовый обрушиться на любого, кто осмелится приблизиться.

— Он и есть чудо, — шепчет она. — Наше чудо.

Азар подходит, опускается рядом. Его ладонь ложится на её плечо, тяжёлая, надёжная. От него пахнет кожей, кофе и чем‑то неуловимым — металлом власти, который он носит в себе, как второй скелет.

— Всё ещё думаешь, что это клетка? — спрашивает он, глядя на ребёнка.

Мила улыбается. В этом доме, за этими стенами, под охраной дюжины людей, она всё ещё чувствует себя пленницей. Но теперь клетка не тюрьма, а крепость. Не ограничение, а граница, которую они сами начертили мелом на снегу.

— Это не клетка, — отвечает она. — Это наш мир. И он принадлежит нам.

Азар смеётся — тихо, почти нежно. Звук непривычный, будто он сам удивляется тому, что способен на такое.

— Верно. Весь мир — наш. И никто не посмеет его тронуть.

Он наклоняется, целует сына в макушку, потом её — в губы. Этот поцелуй — не захват, не утверждение власти. Это обещание. «Я здесь. Я защищу. Я не отпущу».

За окном падает снег. Где‑то там, далеко, кипит жизнь: порты, сделки, враги, интриги. В Москве Седой докладывает о зачистке последних ячеек Сокольского; в Дубае юристы переписывают контракты на офшоры; в Стамбуле Тагир, по слухам, скрывается в подвале мечети, боясь высунуть нос. Но здесь, в этом мгновении, есть только они трое.

— Как назовём его? — спрашивает Мила, не отрывая взгляда от сына.

— Тимур, — говорит Азар. — В честь деда. Сильное имя. Для сильного человека.

— А если он не захочет быть сильным?

— Тогда он будет умным. Или хитрым. Или злым. — Азар усмехается. — Главное, чтобы он знал: этот мир — его. И мы не позволим никому это оспорить.

Мила качает головой. Иногда ей кажется, что он не понимает: их сын — не оружие, не наследник империи, а просто ребёнок. Но потом она видит, как он смотрит на малыша — с тем же трепетом, с каким когда‑то сжимал её запястье, прижимая к стене. «Он тоже боится, — думает она. — Боится потерять. Боится, что мир окажется сильнее».

В гостиной звонит телефон. Азар бросает взгляд на аппарат, но не двигается. Звонок повторяется. Третий. Четвёртый.

— Возьми, — говорит Мила. — Вдруг что‑то важное.

— Важно только это, — он кладёт ладонь на её руку. — Всё остальное подождёт.

Но телефон не умолкает. Наконец, он встаёт, подходит к столу, берёт трубку.

— Да? — голос резкий, холодный. — Что?

Мила видит, как его спина напрягается. Он поворачивается к ней, глаза — два чёрных провала.

— Через час. В кабинете.

Бросает трубку.

— Что случилось? — спрашивает она, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Ничего, с чем мы не справимся, — он возвращается к ней, садится рядом. — Просто ещё один ублюдок решил, что может играть против нас.

— Ты поедешь?

— Конечно. Но сначала… — он наклоняется, касается губами её виска. — Сначала я хочу, чтобы ты знала: даже если весь мир рухнет, я буду здесь. С тобой. С ним.

Мила закрывает глаза. Она знает: через час он уйдёт. Через два — будет отдавать приказы, через три — возможно, убьёт кого‑то. Но сейчас, в эту минуту, он здесь. И это — её победа.

— Я люблю тебя, — шепчет она, прижимая сына к груди.

— И я тебя, — отвечает он. — Даже если это убивает меня.

Снег за окном продолжает падать. Где‑то вдали слышен гул вертолёта — это охрана проверяет периметр. Но в комнате тепло, тихо, и только дыхание троих людей сливается в единый ритм.

Их мир. Их правила. Их жизнь.

И этого достаточно.

КОНЕЦ