Сумрачный ворон (СИ)

Побег

Как же не выдать себя? Я закусила нижнюю губу. Хмыкнула. Рефлекс тела бывшей хозяйки на мыслительный процесс сохранился. Надеюсь, в конюшне инстинкт самосохранения не заставит меня с визгом удирать от лошадей, иначе мои планы вырваться от сюда рухнут в одно мгновение.

Как же вызвать служанку? Думай, Сумрак, думай! Окинув спальню быстрым взглядом, я прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Здесь непременно должен быть какой-то способ оповестить прислугу. Но где же он? По логике вещей, устройство должно быть в удобном и доступном месте. Еще раз просканировав комнату, я остановила взгляд на изящной вертикальной ленте с колечком на конце, свисающей у стены. Кажется, это то, что нужно! Подойдя к ленте, я несколько раз дернула за нее, и затаила дыхание, ожидая. Вскоре в дверь моей гостиной раздался тихий стук.

Я неслышно подошла к двери и, прижавшись ухом к холодной створке, прошептала:

— Кто?

— Мия, ваша светлость.

— Ты одна? — На всякий случай уточнила я, прекрасно понимая, что правда вряд ли прозвучит.

— Да, ваша светлость, — ответила девушка.

В этот раз в ее голосе не было ни тени напряжения. Вынув кочергу, служившую задвижкой, я осторожно приоткрыла дверь.

Девушка стояла на пороге, смиренно сжав руки по бокам белоснежного, накрахмаленного передника. Глаза ее были устремлены в пол.

— Входи. — Наконец сообразила я, почему она мнется на пороге. — Я хочу прогуляться с дочерью. Думаю, длительная прогулка на свежем воздухе нам пойдет на пользу. Распорядись приготовить мне корзинку, как обычно.

Я не стала вдаваться в подробности, хотя память услужливо напомнила, что корзинка была невелика и наполнялась лишь скудным количеством фруктов.

— Я не буду завтракать. Сама понимаешь, — на всякий случай сделала акцент, бросив взгляд на служанку. Боялась, что по приказу мужа в еду или питье подмешают что-нибудь дурманящее.

Служанка кивнула, а я продолжила:

— Еще мне необходим плед и несколько пеленок. Не хочу возвращаться с полпути, если дочка испачкает их.

Если Мия и удивилась, то виду не подала. Чтобы развеять ее настороженность, я добавила:

— Помоги мне одеться.

Звать служанку с собой на прогулку я не посчитала нужным. Наверняка найдется кто-нибудь, кто последует за мной в качестве сопровождения.

Подойдя к шкафу, Мия принялась перебирать мои наряды. Я выбрала относительно просторное платье. Широкая юбка позволит без стеснения сидеть в мужском седле.

— Корсет сегодня не надену, — посетовала я, морщась, когда Мия взяла в руки этот женский атрибут.

Название элемента гардероба само сорвалось с моих губ, прежде чем я сообразила.

— И подъюбник не затягивай туго, — велела я девушке, — тело ноет после вчерашнего. И для убедительности добавила жалобный стон, хотя могла бы и обойтись без этой дешевой театральности.

— Ступай. Малышку запеленаю сама.

Служанка слегка присела в поклоне и, бесшумно прикрыв дверь, исчезла. Я же, словно подгоняемая невидимой пружиной, метнулась к шкафу и, выудив из недр бельевого ящика длинные зимние панталончики, мигом натянула их на себя.

Затем достала мешок с сухарями и, осторожно распихав несколько штук по потайным карманам подъюбника, с удовлетворением отметила, что его объем вполне позволяет скрыть мою контрабанду. Несколько пеленок заткнула за пояс.

Просторное платье Елены и чрезмерная болезненная худоба нового сыграли мне на руку. Сделав подобие тряпичного треугольника из пеленок, обмотала им попку Энни и, запеленав ее, осторожно взяла на руки. Осушила графин несколькими жадными глотками.

В дверь вновь постучали. Подойдя, распахнула створку. На пороге стояла Мия.

Накинула на плечи платок, подаренный Елене матушкой на прошлые именины, и молча шагнула за порог и осторожно передала малышку девушке.

Всю дорогу до холла меня грызла тревога: не сбежит ли моя личная служанка с дочерью по приказу Маркуса? Но видимо или он не подумал об этом из-за моего вчерашнего состояния и характера истинной хозяйки этого тела, или он не на столько сволочь. Но скорее всего был первый вариант.

В просторном холле нас уже ждала служанка с корзинкой и пледом. Спустившись, я забрала Энни у Мии и направилась к выходу, расположенному в противоположной стороне холла. Бросив мимолетный взгляд на убранство, я отметила про себя, что лепнина и декор на стенах, хоть и излишне вычурные на мой вкус, выполнены изящно и со вкусом. То же касалось и узорчатой тканевой обивки стен.

Служанка с неприметной внешностью тенью скользила за мной словно тень.

Я в который раз мысленно поблагодарила Елену и ее отменную память, выручившую меня снова. Спускаясь с крыльца, я лихорадочно перебирала воспоминания, пытаясь отыскать поблизости от конюшен хоть какой-нибудь укромный пруд или живописную лужайку, чтобы не вызвать подозрений у служанки. И о чудо, такое место нашлось!

Елена частенько уединялась там после побоев от мужа. Видимо, мечтала вырваться, но не решалась. Не замедляя шага, я направилась к излюбленному месту герцогини. Взору открылся тихий небольшой пруд, а неподалеку — увитая плющом и кустарниками с бордовой листвой закрытая беседка.

Кивнув служанке, я проследовала к беседке. Та что-то недовольно пробормотала себе под нос и шмякнула на траву корзинку с фруктами, даже не взглянув, как та опрокинулась, и яблоки рассыпались по траве. Девица, причитая, принялась расстилать плед. Я едва сдержалась, чтобы не отчитать нахалку, но вовремя вспомнила характер Елены.

— Тимми, Тимми, — услышали мы детский крик, и вскоре к нам подбежала девочка лет десяти. — Тебя госпожа Артемиса зовет. — Обратилась девочка к служанке.

— Сейчас, — ответила Тимми девочке, и когда та развернулась и убежала прочь обратилась уже ко мне:

— Сейчас, — ответила Тимми девочке, и когда та убежала, обратилась уже ко мне: — Вот, вашество, — буркнула девица, — сидите себе здесь. Вечером за вами приду. Раньше не получится, я ведь приставлена к леди Артемисе лично его светлостью. — После она сунула руку в карман своего объемного платья, достала небольшой бутыль с молоком и сверток, завернутый в тряпицу, и положила на плед. — Это вам повар велел положить. Дитенка ведь травой нельзя пичкать. А откуда у вас в грудях молоко-то с травы будет! И молочко вам надо. А то ведь с утра и крошки не ели.

Я замерла в нерешительности, терзаясь сомнениями: принять ли предложенное угощение или она тоже может быть с добавками.

— Да не бойтесь вы, что ж мы звери какие, чтобы младенца да мать травить?! Это лакей его светлости гадство творит. А мы тут все за вас слезы льем, — выпалила Тимми и, круто развернувшись, направилась к замку.

Я проводила ее задумчивым взглядом. Малышка на руках зашевелилась, и я, подойдя к пледу, опустилась на него. Одной рукой развернула тряпичный сверток и жадно принюхалась.

Хлеб источал давно забытый аромат домашнего очага. Воспоминания нахлынули вихрем: мое детство, мой мир, где мы с братьями завороженно наблюдали за колдовством повара, и первую, еще дымящуюся хрустящую буханку торжественно вручали нам. Я вдыхала этот умопомрачительный аромат, и мир казался совершенным.

На хлебе оставленным Тимми лежал внушительный кусок копченого мяса. Слюна наполнила рот. Я вцепилась в еду, с остервенением отрывая кусок, и, зажмурившись, с наслаждением принялась жевать.

Артемиса… Имя ворочалось в сознании, как ядовитый корень. Артемиса. Вспышка воспоминаний опалила, словно кислотой. Тетка Маркуса. Та же мерзкая порода, что и ее гнусный племянник. Еще и его любовница в добавок.

Завершив трапезу, перепеленав и убаюкав крошку, я вновь нырнула в омут воспоминаний Елены. Память услужливо подсказала тайные тропы, ведущие к конюшне. Оказывается, и сама Елена планировала побег, но весть о беременности заставила ее отступить. Однако, знание распорядка и привычек конюхов, добытое ею, стало для меня бесценным даром.

— Ну что, Сумрак, тряхнем стариной? — прошептала я, и губы мои растянулись в волчьем оскале.

Положив малышку на плед, я ловко завязала концы платка, превратив его в подобие колыбели, и бережно уложила туда дочь Елены. Плед и корзинку оставила на видном месте, создавая иллюзию безмятежного отдыха в беседке. Бутыль с молоком и половину бутерброда спрятала в глубоком кармане подъюбника. Сначала хотела избавиться от него, но, поразмыслив, решила оставить: лишняя ткань не помешает.

Ступая осторожно, стараясь не хрустнуть ни единой веточкой, я незаметно добралась до конюшен. Конюхов нигде не было видно, словно растворились в полуденном зное.

Подойдя к одному из стойл, увидела знакомую грациозную кобылу вороной масти, подарок отца Елене на пятнадцатилетие. Он надеялся, что этот дар поможет дочери преодолеть давнюю боязнь лошадей. Но чуда не случилось.

Седла оказались намного легче и проще в креплении, чем в моем мире. Выведя кобылу из конюшни, я мягко повела ее к щербатой лавке, примостившейся неподалеку. Грациозности во мне сейчас было не больше, чем в мешке с дерьмом, но я аккуратно вскарабкалась на лавку, а оттуда, с тихим вздохом, перевалилась в седло. В своем прежнем теле я бы взлетела в седло одним махом, не касаясь земли. Теперь же я хозяйка чужого тела, и это тело совсем не приучено к физическим нагрузкам. Пришлось кряхтеть и карабкаться, как улитка на гору.

Малышка тихонько посапывала. Дивное время первых месяцев: если дитя сыто, пеленки сухи и нет никакой хвори, сон — его верный спутник.

Сначала кобыла неспешно ступала по аллее, где сплетение ветвей роняло тени на землю пряча тех, кто по ней гуляет от постороннего глаза, а затем тропа нырнула в прохладный сосновый бор. Там я пустила ее плавной рысью. Сжав зубы, заставляла свое непривычное к верховой езде тело подстраиваться под ритм бега. Мгновение — пружинистый взлет в стременах, и вот уже снова мягкое касание седла. "Ох, и намучаюсь же я потом от этой непривычки," — промелькнуло в голове. Но сейчас главное — ускакать как можно дальше от ненавистного замка, в сторону родительского дома. В запасе всего несколько часов. Пока меня хватятся, пока поймут, что я сбежала, пока соберут погоню…

Удача, словно верный компас, вновь указала мне путь. Не давая передышки, я неслась к родительскому дому. Там, где чаща становилась непроходимой, я смиряла бег кобылы, переходя на шаг. В лесной глуши, без троп, скакать рысью или галопом — безумие, чреватое переломанными ногами. Наконец, вырвавшись на утоптанную тропу, я дала волю кобыле, послав ее в галоп, затем перешла на рысь, а после — на шаг, давая ей передохнуть.

Судьба была ко мне благосклонна: замок, где я жила, располагался на границе владений Маркуса и моих родителей. Я молила небеса, чтобы отец с матерью не изменили своим привычкам и находились в это время года в своем приграничном поместье, иначе мне не избежать беды.

Лишь под утро я добралась до родительского дома. Половину дня и всю ночь провела в седле. Благо, знания и прошлый опыт позволяли мне кормить и пеленать Энни, пока лошадь мерно шагала. Останавливалась я лишь для того, чтобы заткнуть грязные пеленки за пояс платья. Выбросить их я не решалась.

Мне жаль было слуг мужа, но моя новая жизнь и жизнь маленькой Энни были для меня важнее.

Когда утро вовсю вступило в свои права, я увидела родительский дом. Издали, на лужайке, заметила завтракающих отца и мать. Они всегда любили встречать рассвет за трапезой на свежем воздухе. Направив кобылу в их сторону, я досадливо скривилась.

Помимо родителей, рядом с ними сидел еще какой-то мужчина. Осознав, что это не Маркус, я облегченно перевела дух.

Отец, узнав кобылу и меня на ней, сорвался с места и бросился навстречу. Видимо, вид собственной дочери, сидящей в седле по-мужски, говорил о случившемся из ряду вон событии, раз Елена добралась до них таким образом. Вслед за отцом побежал и его гость. Мама, насколько позволяли ей пышные юбки и сдавливающий корсет, спешила к нам, тревожно теребя удушливый воротник.

Когда отец подбежал, я, цепляясь за ускользающие силы, вложила дочь в его руки и рухнула с седла на землю, как подрубленное дерево. В глазах плясала темнота. Чьи-то сильные руки подхватили меня, бережно прижав к груди куда-то понесли. Я уловила тонкий, терпкий аромат вереска, пробивающийся сквозь пелену беспамятства. Открыла глаза, и мой взгляд утонул во внимательном, пронизывающем до самой души карем взгляде незнакомца. Это было последнее, что я увидела, прежде чем беспамятство поглотило меня целиком.