Только моя

Глава 39

Полина

Шумная свадьба, гости которой толпятся в коридоре ЗАГСа, теснит меня к окну.

Глаза этих незнакомцев время от времени меня рассматривают. То вскользь, то с любопытством, наверное, потому, что я тоже невеста, и это очевидно. На мне белое платье до колена с узкими рукавами, большим вырезом на спине и бантом сзади, на талии. На свою прическу я потратила уйму времени, как и на макияж. Я провела в салоне четыре часа. Часть моих волос короной уложена вокруг головы, часть свободно лежит на плечах. Какой-то парень из этой шумной толпы пялится на меня с откровенной похотью на лице.

Поворачиваюсь к коридору спиной и кладу на подоконник свой маленький букет. Из крошечной сумки извлекаю телефон, на экране мигает входящий от моей матери.

Мне стоит большого упорства четвертый день подряд не брать от нее трубку, ведь она звонит по нескольку раз в сутки. Я общаюсь с ней исключительно сообщениями, но даже ими она чуть не свела меня с ума.

Она в ярости и обвиняет меня во всех смертных грехах, начиная с того, что ее отношения с Токаревыми уже никогда не смогут быть такими тесными, как раньше, заканчивая тем, что я глупая незрелая девчонка, которая ничего не понимает в жизни.

Отбив вызов, хладнокровно пишу ей о том, что позвоню сама, завтра утром.

Захар, он… четыре дня назад забрал меня из дома и отвез к себе. Он хотел меня. Хотел заняться сексом. Он все понял еще до того, как я раскрыла рот. Потому что не хотела его. Потому что не позволила себя коснуться. Я не хочу, чтобы он меня касался! Я его не хочу. Это значит, что я незрелая? Что еще я должна знать о жизни? Что?!

Захар назвал меня дурой, ведь я не смогла соврать ему об Антоне, а именно о нем он и спросил в упор, как только я сказала, что хочу расстаться.

Соврать было невозможно.

Матвеев будто клеймо у меня на коже. Говорить в глаза хоть кому-то, что он для меня ничего не значит, невозможно! Я влюбилась в него с первого взгляда еще год назад. Все чувства к нему написаны на моем лице, когда он рядом и когда нет, неважно.

Мне было тоскливо оттого, что мы с Захаром никогда не сможем остаться друзьями. Вина давила на меня, как стокилограммовый булыжник, после того как он выставил меня из своей квартиры.

Кажется, даже часа не выждал, прежде чем объявить о нашем расставании всем подряд. Все потому, что он никогда не принял бы меня обратно после того, как я предпочла ему «этого нищеброда». Он имел право на то, чтобы бросаться высокомерными оскорблениями, и я стерпела их, потому что это я его предала, но страх потерять Захара ничто в сравнении с тем, что я могла бы больше никогда не увидеть Антона. И это Захар тоже прочел на моем лице…

Антон, черт возьми, не оставил мне даже шанса барахтаться в своей вине. За прошедшие дни мы минуты не провели порознь, но чем больше его вокруг меня, тем сильнее и острее я чувствую, что скоро он уедет.

Это не дает мне расслабиться.

Антон об этом прекрасно знает, потому что я не скрываю от него свои чувства. Я с удовольствием сваливаю их ему на голову, и мне нравится эта новая традиция.

Посмотрев через плечо, ищу его глазами в толпе.

Через пятнадцать минут наша очередь, но его все еще нет, поэтому набираю сообщение и ему тоже:

«Где ты?», – стучу по дисплею.

«Близко», – получаю в ответ.

Вернув телефон в сумку, забираю с подоконника букет и принимаюсь ждать, содрогаясь от выстрелов шампанского где-то поблизости.

Я не ночевала дома.

Я и появилась там всего один-единственный раз, чтобы собрать кое-какие свои вещи, точно зная, что дома никого не будет.

Я переступлю родной порог только тогда, когда ни у кого не останется права совать нос в наши с Антоном дела.

Когда перестану чувствовать себя неловко в его собственном доме. В компании его матери, которая смотрит на меня с холодком. Я провела там всего одну ночь, но кожей чувствовала, что мне там не рады. Ее отношение ко мне задело гораздо сильнее, чем выматывающие атаки моей собственной матери.

Три последних дня мы с Антоном безвылазно провели на даче в компании Сахарка, а сегодня утром он снял для нас номер в отеле, где мы проведем ночь. Я хотела заплатить за этот номер сама, но он не позволил.

Я перестаю отбивать на полу дробь шпилькой туфли, только когда он возникает в проходе за три минуты до того, как та самая шумная свадьба отправляется в зал для бракосочетаний.

Выставив вперед плечо, пробирается ко мне, почти сразу найдя меня у окна глазами. На нем белая рубашка и черные джинсы. То, что этот образ завершают кеды, роли не играет, он все равно выглядит парадной версией себя.

Его взгляд крутится по моему лицу, волосам, платью, когда оказывается рядом. Опускается на мои губы, пока Антон произносит:

– Ого…

– Ты что, думал, я в кедах приду?

Снова положив цветы на подоконник, я поправляю воротничок белой рубашки и расстегиваю верхнюю пуговицу, чуточку меняя степень официальности. Антон позволяет мне это, послушно опустив руки вдоль тела и глядя на меня сверху вниз. У меня шпильки десять сантиметров, это позволяет нашим лицам быть значительно ближе друг к другу.

– Я не особо думал. Я боюсь до тебя дотрагиваться, а то что-нибудь помну.

– Вот уж не поверю, – провожу ладонями по его груди.

Он касался меня всеми возможными способами и без любого стеснения буквально сегодня в пять утра.

Подняв глаза, смотрю в его лицо.

Вчера мы ссорились и спорили, и эхо еще у меня в ушах, поэтому смотрим друг на друга так, будто шпаги скрестили.

Он был против моей идеи. Он и сейчас против.

Я нечасто думала о том, какой будет моя свадьба, но она точно виделась мне по-другому.

Антон того же мнения.

Вбил себе в голову, что моя свадьба должна быть чем-то грандиозным. С сотней гостей и чертовыми акробатами на ходулях, и именно такую свадьбу хочет мне дать, когда у него появятся такие возможности. Когда встанет на ноги. Когда у него будет свое жилье, куда он мог бы меня привести. Когда ему будет, что мне предложить.

Я взорвалась, потому что меня достало это бесконечное «мне». Потому что он называет нашу свадьбу «моей».

Мне все равно, какой она будет. Мне нужно это сейчас, и это к романтике никакого отношения не имеет. Я стану частью его семьи, он тоже станет частью моей. И об этом будут знать все, включая Токаревых.

Вчера я сказала: «Давай поженимся». В конце концов, он прорычал: «Хорошо, давай». Мы подали заявление сегодня утром, а потом дали взятку. У нас нет приличных колец, у Антона нет на них денег, а мои он вкладывать запретил.

Это просто тонкие серебряные ободки, которые я уже передала регистратору.

Кажется, только сейчас, когда он здесь, в этой рубашке, такой официальный, я всерьез начинаю осознавать, что происходит. Я делала все механически: выбирала первое попавшееся платье и прическу. В ужасной спешке, с упрямством…

У меня будет его фамилия. Он настоял…

Сердце начинает биться чаще, запах старой ковровой дорожки перебивает аромат мужского геля для душа, шум за моей спиной стихает.

Мы остаемся в коридоре одни, и это напоминает о том, что на нашей свадьбе нас только двое. Внезапно мне это нравится. Именно так. Я не хочу по-другому.

Антон с сосредоточенным видом осматривается.

– Пошли… – взяв за руку, ведет меня к дверям зала для регистраций.