Тот, кто меня защитит

Глава 16. Покушение

Кажется, ей вообще плевать, куда я везу ее. Она привыкла, что за нее все решают другие, так что мой вызов не исключение.

Я паркуюсь, выхожу из машины, уже привычно огибаю ее, параллельно поглядывая по сторонам, открываю дверь и протягиваю руку Бемби.

С моей помощью Оля спускается и упирается взглядом в собственные ботинки. Как растормошить-то тебя, а?

Взяв ее за предплечье, тяну в сторону старого парка. Олененок не сопротивляется, идет рядом со мной и смотрит себе под ноги.

— На кого ты учишься? — спрашиваю первое что приходит в голову.

На самом деле, я знаю ответ на этот вопрос, но мне надо как-то растормошить Ольгу.

— На дипломата, — отвечает отстраненно, — осенью начнутся занятия.

— Тебя отец уговорил туда поступать?

— Почему? — Оля удивленно вскидывает брови и поднимает на меня взгляд. — Стас никак не вмешивался в мой выбор.

— Ты называешь своего отца по имени?

В городе только недавно прошел дождь, и в парке все мокрое, на дорожках лужи, на листве деревьев капли.

— Я называю его по-разному, — пожимает плечами и перепрыгивает через лужу. — Когда жила в Англии, у нас была легенда, что отец на самом деле никакой мне не отец, а брат мамы. Детскому мозгу оказалось сложно привыкнуть к смене обращений, поэтому меня просили всегда звать его по имени. Когда я стала старше, пыталась говорить «папа», но это слово вообще не прижилось. Более-менее привыкла к «отец». Вот так и повелось: то отец, то Стас. Мне кажется, ему все равно, — девушка пожимает плечами.

— Я так не думаю, — усмехаюсь я. — Север души в тебе не чает. И поверь: ему не все равно, как ты обращаешься к нему. Твоя мать осталась в Англии?

— Она нашла себе нового мужа. Укатила с ним на Филиппины и уже два месяца присылает мне фотографии потрясающих пляжей.

Олененок заметно взбадривается, будто просыпается от долгого сна, даже улыбается, посылая светлые блики по лицу.

— А ты? — спрашивает она и заглядывает мне в глаза.

— Что я?

— У тебя есть семья? — И я спотыкаюсь о нос собственного ботинка, машинально закрываюсь от нее.

Это не тот вопрос, на который я могу ответить. Эта тема под запретом. Табу.

— Нет, — рублю жестко. Не хочу грубить, но по-другому не выходит. — У меня нет семьи.

— Прости, — говорит мягко и опускает взгляд себе под ноги.

Вижу, что ей интересно, хочется задать много вопросов, но она кусает свои охрененные губы и молчит.

— Мой отец умер, а мать… мать лежит в психиатрической клинике. Так что у меня нет семьи в том понимании, о котором думаешь ты.

Мы продолжаем идти по полупустым аллеям, нога в ногу, шаг в шаг. Оля еще более остервенело кусает свои губы и нервно щелкает пальцами.

— Спрашивай, — говорю ей, потому что вижу, как ее распирает от любопытства.

Вот тебе и табу. Не все то табу, что касается Бемби.

Девушка поднимает на меня удивленный взгляд и интересуется аккуратно, боясь спугнуть меня, сорвать наживку с крючка.

— Твоя мама… почему она там?

— Тяжелые наркотики, две попытки суицида, затяжная депрессия… Много причин, — стараюсь говорить ровнее, но эта тема никогда не оставляет меня равнодушным, как бы я ни старался.

— О господи! — Ольга останавливается, прикрывает рот рукой. — Но как так вышло?

Ну вот, зато выдернул олененка из ее собственной пучины переживаний.

— Это долгая история, — не хочу рассказывать ей.

Никому не хочу. Это только мое дело, моя боль. Это мое чертово болото, и я никому не позволю погрязнуть в нем вместе со мной. Бемби понимает, что я не готов продолжать, и больше не спрашивает ни о чем.

Увидев вдали тир, тяну ее туда.

— Яд, я не хочу, пожалуйста, давай не пойдем! Я не умею стрелять.

Сопротивляется, но идет.

— Дочь Севера должна уметь постоять за себя, — говорю уверенно и вручаю ей винтовку.

Показываю, как стоять, как правильно держать оружие, как его заряжать. В стойке остаюсь за ее спиной. Тесно, максимально близко. Дышу ей в волосы, вижу, как по ее рукам ползут мурашки. Оля ожидаемо мажет.

Повторяю снова и снова, пока она наконец не привыкает к моему теплу и не попадает в цель. Смеется, прыгает, хлопает в ладоши. А я охуеваю от ее лучей, пронзающих меня навылет. Это все так больно ранит, сильнее, чем удары в челюсть, — и в этот момент понимаю: я живой. Живой, сука.

Обратно идем быстрым шагом, позабыв обо всем на свете. Мы расслабляемся настолько, что я не замечаю слежки, а выезжая на трассу, проебываю хвост.

И только в последний момент срабатываю чисто на рефлексах, когда вижу обгоняющий нас черный внедорожник и ствол, направленный на меня. Делаю одновременно две вещи: громко, но твердо командую Бемби: «Ольга, на пол!» и боковым зрением вижу, как она падает в проход, отмечая, что четко сработала, и роняю педаль тормоза в пол.

Выхватываю ствол, но тачка просто жестко подрезает меня, стреляет в колесо и проносится мимо.

Пугали.

Напоминали о себе. А я конченый, поплывший долбоеб, раз не заметил их приближения.