В постели с инкогнито

5 глава. Душа на цыпочках

Я схватила телефон и начала звонить Рите. Но ее телефон был закрыт наглухо. Может быть, рейс задержался? Или на таможне тормознули? Или уронила телефон? Или потеряла? Причин могло быть множество. Но внутри зрело дурное предчувствие.

– Не нагнетай, не нагнетай! – шептала я, в очередной раз выслушивая автоответчик. – Она сейчас приедет. Или позвонит.

Но интуиция шептала, что нет. Где-то у меня был телефон ее сына. Я бросилась к рабочему столу в кабинете, полностью перерыла его и нашла. Пытаясь безуспешно успокоить тревожный стук сердца, дрожащими руками набрала заветный номер.

– Слушаю, – немедленно ответил мужской голос на другом конце линии.

Такое впечатление, что он ждал моего звонка.

– Это Ника. Рита должна была прилететь ко мне сегодня утром.

– Должна была… – перебил он меня, всхлипывая.

– Что… что случилось? – задыхаясь, как рыба, вытащенная из воды, я без сил опустилась на стул.

– Мамы больше нет. Она… она… должна была лететь к вам в Италию. Вызвала такси и спустилась вниз. Лифт не работал. Она пошла пешком. Меня дома не было. Просил же ее, чтобы она меня дождалась. Чтобы не тащила сама чемодан по ступенькам. Но вы же знаете ее упрямство. Я встал в пробку. А она спешила. И… – он сделал паузу, пытаясь справиться с рыданиями.

Я закрыла рот руками, чтобы не завыть в голос.

– Мама споткнулась, упала и ударилась головой о перила. Желтые такие перила. Видели их, да? Литые перила старого дома еще хрущевской постройки. Замысловатые, с завитками. Это завиток пробил ей висок. Она… она умерла на месте. Даже не успела ничего понять. Сейчас вот и похоронили.

Я зарыдала, не в силах сдерживаться. Сын Риты положил трубку. Не знаю, сколько времени прошло. А я все сидела и ревела. Телефон зазвонил и на экране высветился номер отца.

– Только что вернулся с похорон Риты. Не скрою, что не был самым близким ей человеком. Но всё же она столько лет проработала у нас и дружила с твоей мамой. Поэтому я счёл нужным забыть старые обиды и отдать ей последнюю дань, – сухо и деловито сообщил отец.

В этом он весь. Так забронзовел, что уже давно разучился разговаривать как все нормальные люди.

– Я ничего не знала. Только сейчас ее сын сообщил мне.

– Не понимаю, отчего она всё бросила, так сорвалась, чтобы лететь к тебе, – недовольно заметил отец. – Ее сын сказал, что у нее была запланирована целая куча дел. Но она всё отменила. И так спешила, что… впрочем, это уже не важно.

– Папа, ты меня обвиняешь в ее смерти? Мы просто соскучились. Ты же знаешь, что мы были очень близки.

– Я никого не обвиняю. Но согласись, что это странно. Она вдруг всё бросила. И, как ты утверждаешь, так соскучилась, что сломя голову – господи, прости меня за эту неловкую фигуру речи – помчалась к тебе? Ника, я слишком хорошо знаю и тебя, и Риту. Думаю, что ты ее срочно вызвала. И даже понимаю, почему.

– Папа, о чем ты? Почему я у тебя всегда во всем виновата?

– Ты не виновата. Но Родион вчера позвонил мне, мы долго беседовали, и он сказал, что ты в последнее время ведешь себя странно. Тебе явно плохо. Нужно лечь в клинику.

Они обсуждали меня за спиной. Этот инкогнито на меня еще и пожаловался. Какая гадость! Меня захлестнула волна ярости.

– Нет, папа. Всё хорошо. Мне не нужны врачи.

– Ника, мы оба знаем, чем заканчивается подобная экзальтированность. Родион сказал мне, что ты всё время очень странно на него смотришь. Словно опасаешься чего-то. Что ты плохо спишь и почти ничего не ешь. И еще и тиранишь прислугу. Что на тебя вообще не похоже.

– Что я делаю? – у меня от такой наглости даже голос сел.

– Вашу эту Анну. Твой муж сказал, что девочка старается. Во всём тебе угождает. А ты хамишь и грубишь. И отталкиваешь от себя Родиона. Я-то знаю, отчего это так. Уже нафантазировала? Признайся. Мы оба с тобой знаем, почему ты так себя ведешь. Так и раньше было. Генетику переломить нельзя. Но в последнее время твое настроение меняется чуть ли не ежечасно. Это симптом, дочь.

Сейчас он начнет меня упрекать тем, что я вся в маму. Почему он всегда заставляет меня чувствовать себя виноватой? И даже то, что я похожа характером на маму, а не на него, он ставит мне в вину. Для него это неполноценность.

Мама была намного младше отца. Когда-то была студенткой его курса литературного мастерства при Доме Писателей. Влюбилась без памяти и вышла за него замуж буквально через два месяца после знакомства. Злые языки сначала утверждали, что это по залету. Но я родилась только через год. Мама умерла, когда мне было пятнадцать. Но я хорошо помню, как она всю жизнь благоговела перед отцом. А он вел себя так, словно она каждый день должна была сдавать ему зачет.

Мама всю жизнь вела дневники. Записи были редкими, без рутины. Она записывала только основные события и чувства. Из этих дневников я узнала, что отец не хотел детей. Говорил, что мама сначала должна стать писательницей и упорно работать, а дети отвлекают. Отец считал маму безвольной амебой и часто так называл, когда злился. А я злилась на него за эти обидные слова. За то, что он недооценивал маму. За то, что всегда смотрел на нее сверху вниз.

С детским максимализмом я решила еще лет в десять, что папа просто ее не любит. Что он ей дарит себя, драгоценного и прекрасного. Принц и Золушка. Башмачок случайно подошел и идеально сел на крошечную ножку. И на том сказка и закончилась. Но кто знает, что было потом?

Я даже написала продолжение Золушки. Маленький рассказ по мотивам ссоры родителей. В нем прекрасный принц превращался в домашнего тирана, который третировал и Золушку, и ее дочь. А чего еще можно было ожидать от мужчины, который всё королевство поставил с ног на уши, потому что ему, видите ли, понравилась крошечная ножка? Фетишизм какой-то, а не сказка. До сих пор ее ненавижу. И принцев всех калибров и мастей тоже. Поэтому и пишу не женские романы, а триллеры. В них принц всегда главная сволочь.

Я простила его только тогда, когда мама заболела. Тогда-то я и узнала, что любовь бывает разной. И вот такой больной и извращенной, как у моих родителей, тоже.

Отец, наш Король-Солнце, живой литературный памятник, который жил ради себя, любимого, и великой русской литературы, которая, естественно, без него просто не могла существовать, вдруг полностью изменился. Тогда выяснилось, что он очень любил маму, просто по-своему. Он подключил все связи, чтобы ее вылечить. Боролся до последнего. Забросил всё: свои рукописи, издательства, проекты, телепередачи, которые вел, курсы литературного мастерства. Он жил с ней в больнице, практически не выходя. Дневал и ночевал там.

Часами держал за руку и что-то тихо шептал, улыбаясь. Никогда больше я не видела такой светлой улыбки на его лице. Как-то я подслушала его тихий шепот. Он рассказывал маме, которая была практически без сознания, что она выздоровеет. И что он купит домик у моря где-нибудь в Испании. И она будет писать всё, что захочет. А еще они заведут большую собаку. Мама всегда хотела белого лабрадора. Но отец возражал, что собака может порвать рукописи и погрызть книги. И вообще от нее много шума и суеты.

Но ничего не помогло. Нежная, тихая и очень кроткая мама всё равно умерла. Меня всегда поражало, что даже в болезни она нашла свое счастье. Звучит дико, но я помню ее взгляд. Счастливый взгляд женщины, которую очень сильно любят. Ведь отец бросил всё ради нее.

И до сих пор у отца никого нет. Хотя прошло уже пятнадцать лет. Не знаю, может и есть какие-то случайные женщины. Дочерям не следует знать таких подробностей об отцах. Но он не женился. И у него не было никого со статусом постоянной подруги.

Я не ходила в обычную школу. Мне разрешили домашнее обучение. Я росла в своем маленьком мирке с книгами и с Ритой. Отец всегда подчеркивал, что за такую жизнь нужно винить маму, а не его. По его мнению, даже моя врожденная прозопагнозия была от нее. Он провел целое расследование, чтобы выяснить, а вернее, доказать, что дурные гены именно с маминой стороны.

Оказалось, что ее прадед страдал тем же. Только тогда даже слова такого не было. Мама так и жила с этим чувством вины, которое передалось мне по наследству. Мы с мамой были обе виноваты в том, что не дали отцу того, чего он заслуживал. Потому что такому талантливому человеку, как отец, полагались жена без придури и здоровая дочь.

В семнадцать лет я пошла учиться во ВГИК на факультет сценарного мастерства. Там было сложно. Друзей у меня не было, так как я скрывала от всех свой недуг. И поэтому слыла нелюдимой и погруженной в себя, а также снобоватой.

– Ну конечно! Единственная дочь известного писателя. Барыня брезгуют-с! Куда нам с со свиным рылом в калашный ряд? – шептались за моей спиной.

А потом в моей жизни появился Юра. Он был влюблен в меня, а я в него. Теперь понимаю, что я любила, скорее всего, не самого Юру, а его чувства ко мне.

Юра, как истинный рыцарь, совершил подвиг и убил дракона: избавил меня от чувства вины. И я до сих уверена, что именно за это мой отец так ненавидел его.

Вообще внешность папы очень обманчива. Сейчас ему шестьдесят. Высокий, импозантный, этакий избалованный московский барин, он выглядит очень мягким именно из-за своего интеллигентного лица. Как-то так сложилось, что у нас такие люди обычно считаются мягкотелыми. Тем более, что отец внешне очень похож на главного интеллигента советского кино Игоря Костолевского.

На отца и сейчас заглядываются молодые девчонки. Но по натуре он требовательный и очень жесткий. Пишет исторические детективы, с глубокой драмой, правильными политическими акцентами и замахом на большую литературу. У него куча госпремий. И ни одно культурное мероприятие правительственного масштаба не обходится без его участия.

И вот что интересно: насколько папа всегда был недоволен мной, что, мол, не так пишу, не тем дышу, настолько он с самого начала полюбил Родю. И даже не скрывал, за что любит.

– Этот мужчина тебе быстро вправит мозги, – говорил он. – В нем чувствуется стальной стержень. Наша порода! – довольно улыбался он. – Тебе такой и нужен. С твердой рукой. Чтобы направлял по жизни, когда меня не станет. Ты ведь амёбная, как твоя мать. Несобранная и мечтательная. А литература – это жесткий бизнес. Здесь нужно уметь настоять на своем. Ты только подумай, Ника, в начале нашего знакомства твоя мать писала стихи и собиралась прожить на это всю жизнь. Она возомнила себя Беллой Ахмадулиной, которую боготворила и знала наизусть все ее выспренные стихи. Одного только не учла: Ахмадулиной не становятся. Ею рождаются в советской номенклатурной семье, настолько завязанной с властью, что и через пять поколений эту связь разорвать невозможно. Даже у меня не было таких возможностей. А ведь мой отец и дед стояли у истоков советской литературы.

– Да вы, папенька, никак завидуете, – едко замечала я.

– Перестань ёрничать в псевдокупеческом стиле, – брезгливо морщился отец. – Не завидую, а просто объясняю реальное положение вещей. Сермяжную правду жизни. Кстати, та же Ахмадулина сегодня не выжила бы на гонорары. Это всё осталось в советском прошлом. Вот возьми, к примеру, Дарью Концову. Тоже дама со связями. Оставь ее сказки о том, как она внезапно начала писать и быстро пробилась совершенно сама на вершину успеха. Кому нужно, те знают, что она тоже из элитарной советской литературной семьи. Но дама хваткая. Вымученную и высокопарную муть не пишет. Сразу пошла осваивать целину женского детектива. И хотя я не поклонник подобного рода экзерсисов, но уважаю Концову за деловую хватку и четкое понимание запросов читателя. Этому я тебя и учу. Будем говорить откровенно: моего уровня ты не достигнешь никогда. Не тот замес. Но свою нишу вполне можешь занять под моим чутким руководством и при содействии Родиона. Он ведь продюсер, поэтому очень хорошо понимает, что сегодня требуется. Ты, Ника, главное, слушай нас и не перечь ни в чем.

Иногда я совсем задыхалась от гнёта его гиперопеки. Он хотел запланированного, как регулярная публикация книг, талантливого ребенка – полное отражение себя самого. Он советовался со специалистами, веря в науку. Из дневников мамы я узнала, что папа даже разработал специальное питание для жены в период беременности. И заставлял ее слушать правильную музыку и читать нужные книги. Но ничего не помогло. У порывистой, как весенний ветер, и мечтательной мамы родилась неправильная я с лицевой слепотой. И отцу пришлось с этим жить.

После разговора с отцом я чувствовала себя букашкой, насаженной на булавку. Ничего не хотелось. Только тупо пялиться в стенку. Я включила компьютер и начала проверять электронную почту. В этот момент в ящик упало письмо от Юры.

Он послал мне черновой вариант первой серии третьего сезона сериала, который написала команда сценаристов. И попросил проверить, не нужно ли внести изменения.

Мне захотелось услышать его. Я позвонила.

– Что с голосом, Ник? – забеспокоился он.

– Рита погибла, а я даже не была на похоронах.

– Что? – не поверил он. – Когда? Что случилось?

Я рассказал ему то, что знала.

– Кошмар какой! Почему так быстро похоронили? Я бы тоже поехал. Она так меня любила! И всегда кормила котлетами. Помнишь, Ник?

– Конечно, – сквозь слезы улыбнулась я. – Помню, как она тебе откладывала штук пять в сторону. И когда на них кто-то покушался, возмущалась и кричала: – А ну не трожьте, троглодиты! Это Юрочке, – я не удержалась и громко зарыдала.

– Ник, хочешь, я сейчас к тебе приеду? – предложил Юра.

– Нет, не нужно.

И неожиданно для себя вдруг выпалила:

– Сейчас сама к тебе приеду в Рим. Сбрось адрес гостиницы.

Я вышла во двор и села в машину. Господи, что я делаю? Зачем еду к нему? Умом понимаю, что это ошибка. Что не нужно нам встречаться вне работы. Пусть всё так и остается, как было. Но сердце так болит! Так хочется поговорить с кем-то, кому доверяешь.

Я завела машину. И в этот момент дядя Сёма в моей сумке зарокотал вибрацией, принимая сообщение. Я поспешно достала его и включила экран. На этот раз со скрытого номера пришла эмэмеска. Я увеличила картинку, внимательно рассматривая ее.

На деревянном столе лежал аккуратно обрезанный тростник. Два стебля слева, два справа. А между ними ничего. Пустое пространство стола. Что означает эта загадка? Всю дорогу до Рима я ломала голову, пытаясь понять смысл картинки. Но так ничего и не придумала.

Почему тростник? Хреновый ты Шерлок Холмс, Ника. Это только в твоих книгах герои по щелчку пальцев понимают глубокие намеки и видят скрытые смыслы. А ты сама не только лица не видишь, но и остальное тоже.

Гостиница Юры располагалась в центре Рима, в пяти минутах ходьбы от офиса компании «Зетфликс». Я поднялась на второй этаж и замерла перед дверью, не решаясь постучать. Разве могу сейчас обратиться к нему за помощью? Ведь тогда, фактически, предала его.

– Пожалуйста, не нужно, Ника, – просил он меня.

Юра

– Не поступай со мной так, Ника. С нами не поступай. Это же мы с тобой!

– Прости меня Юрочка, прости! Я не виновата. Не знаю как так получилось, что я влюбилась в Родиона. Втюрилась намертво.

– Значит ты не любила меня никогда, – подытожил он.

– Любила, Юра, любила, – Ника молитвенно сложила руки. – В этом всё и дело. Может быть, я способна любить двоих? Вернее, в начале нет. Потом да. Потом… господи, я запуталась. Ничего не понимаю. Только понимаю одно: Родион – моя судьба. Прости меня! Прости! Давай останемся друзьями, – она схватила его за руки.

– Ты как тот хозяин, который своей собаке по кусочкам хвост отрезал, потому что очень ее любил, – горько произнес он. – Иди к нему. Я тебя не держу.

– А как же ты?

– Выживу как-нибудь.

С тех пор это «как-нибудь» стало его основным состоянием. Он старался вычеркнуть ее из памяти навсегда. Но она, как заноза, погружалась всё глубже в мозг. Он сдался. Следил за ней как мог. Соцсетей она избегала, была слишком скрытна. Но когда прославилась, всё время была на виду. То книга новая выйдет, то фильм по книге. Благо Родион был продюсером и владельцем кинокомпании. Она встречалась с читателями. Юра приходил на эти встречи, становился сзади, прячась за спинами. Неузнанный, незаметный, в невыразительных блёклых рубашках. Все яркие, которые покупал специально для нее, чтобы всегда узнавала в толпе, собрал в пакет и выбросил в мусорный бак. Он просто смотрел на нее и слушал ее голос. А потом носил ее с собой, как телефон, ручку или зажигалку.

Когда она попала в аварию в Италии, он примчался в больницу первым самолетом. Но отец Ники не пустил его к ней. Потому что всегда на дух не выносил. И Юре часто казалось, что он им брезгует на чисто физическом уровне. Мол, уйдите, любезный, от вас чесночищем разит.

Он даже разговаривал с ним, брезгливо морщась. Словно всем видом показывая, что он выше. Рита любила Юру и рассказывала ему все новости тайком от Ники. Когда Нику перевезли на реабилитацию в Москву, Юра купил цветы и приехал в больницу. Но возле палаты сидел Родион, который оклемался раньше Ники, хотя Рита всегда недоумевала, как это могло случиться.

– Слушай, Юрочка, ну Родион этот, конечно, здоровый лось. Врачи сказали, что его в скорой везли вообще полумертвого, – рассказывала Рита. – Потом в больнице проверили, что да как, и обалдели. Там больше ушибов было, чем травм. Я же сразу в Рим примчалась. Врач сам мне говорил, что не понимает, как это. Ведь он читал полицейский отчет. Там вообще в лепешку человек должен был разбиться. Прости меня, господи! – она мелко крестилась. – И вот смотри-ка: ожил. Да так быстро!

Рита Родиона не жаловала.

– Лучше бы Ника за тебя пошла, – вздыхала она. – Ты родной, понятный и свой. А этот какой-то…

– Какой? – спрашивал Юра.

– Не знаю. Мутный, что ли? Вот так глянешь: вроде как нормальный мужик. И ко мне по-хорошему и с уважением. И придраться не к чему, а вот не люблю его. Буржуй он. Вот! Буржуй и есть, – обрадовалась она, найдя нужное слово. – Такой себе на уме буржуй. Не знаешь, чего от него ждать. Я вот сама женщина. И в браке же оно всё бывает. С таким котлет с чесночком не нажаришь. И про яишенку на сале, в которую черный хлебушек макаешь, забудь. И в бигудях да в старой ночнушке при таком не выйдешь. Всё у него с выворотами, понимаешь? Сыры ему особые подавай. Креветки там разные. Ой, не знаю, как Ника выдерживает. Я бы и дня не продержалась.

– Ника парит в небесах, – улыбался Юра. – У нее бигудей нет.

– Это да, – соглашалась Рита. – Они друг друга нашли.

За дверью раздался тихий шорох. Она приехала. Юра вскочил с пола. Всё это время он ждал ее под дверью, сидя на полу. Ему казалось, что она дойдет до номера, передумает и побежит по лестнице вниз. И тогда он помчится за ней, перепрыгивая через две ступеньки. В этот раз он не даст ей уйти. Нет. Только не сегодня, когда она так нуждается в нем. Юра распахнул дверь. Не ошибся. Она стояла в коридоре, не решаясь постучать. Сердце ухнуло вниз.

Ника

Он таким и остался. Почти не изменился. Сухощавый, высокий, даже немного долговязый. С длинными, неловкими руками, которые он часто не знал, куда девать. Тонкие и чувствительные пальцы странно смотрелись на широких пролетарских ладонях.

Надежность – вот его главное качество. Он из тех мужчин, которые будут проверять: надела ли ты теплые колготки зимой. Поэтому мне иногда было скучно с ним. Одаренный сценарист, он всю фантазию использовал для работы. А для реальной жизни ничего не оставалось. Иногда я даже гадала: а тот ли самый человек писал такие талантливые сценарии?

Искра божья была в текстах. Но ее не было в нем. На фоне Роди Юра выглядел серым и скучным. С Родей был полет. С Юрой реальная жизнь. С Родей креветки на берегу Средиземного моря, южные ночи, легкий морской бриз и трепет во всем теле. С Юрой пельмени на кухне, крепкий сладкий чай и рутина. Вопрос: что именно мне нужно сейчас?

– Я, наверное, зря приехала. Прости меня, Юр.

– Постой! – он схватил меня за руку и втащил в номер. – Не отпущу тебя в таком состоянии. Ты сама не своя. Рассказывай, – он усадил меня на диван, а сам сел в кресло напротив.

Плача и сбиваясь, я всё ему рассказала.

– Чёрт, как Риту жалко! – Юра вскочил и зашагал по комнате от окна к двери. – Если бы я знал, тоже поехал бы на похороны. Почему они никого не предупредили, что ее хоронят? Отчего так быстро всё? Чуть ли не тайно.

– Не знаю, Юра. Сама простить себе не могу, что не успела на похороны. Она же мне, фактически, заменила маму.

– Бред какой-то! – Юра развел руками и сел рядом со мной. – Не понимаю: зачем кому-то нужно притворяться твоим мужем? И главное: как он это делает? Может, у него близнец есть, а ты не знала?

– Да нет у него никого. Родю вообще бабушка вырастила. Она умерла пару лет назад. А родители погибли очень давно. Он еще совсем маленький был.

– Слушай, Ник, если бы я тебя не знал, то решил бы, что это какой-то глупый розыгрыш. Совершенно киношная история. Простите меня, боги кино!

В этот момент дверь распахнулась и в номер ворвался Арик, одновременно громко ругаясь с кем-то по телефону. Я хоть и узнала его сразу, но всё равно вздрогнула.

– Опа! Извините, не думал, что у вас тут романтика, – Арик отнял телефон от уха. – Я пошел, у меня там молоко убежало, – он взялся за ручку двери.

– Нет у нас романтики. Останься, – сказал Юра. – У нас тут серьезный разговор.

– Нет, но мне как-то неловко, – засмущался Арик.

– Ой, когда это тебе было неловко, Аркаша? – раздался громкий вопль из его телефона.

– Видели, да? – Арик переключил беседу на динамик. – Мама, тебе Ника передает пламенный привет и машет панамкой, – Арик бросил телефон мне на колени и молитвенно сложил руки, беззвучно умоляя поговорить с мамой.

И тут же схватил себя за волосы, хлопнул ладонью по лбу и закрыл лицо рукой, показывая, как устал. Вот за что я его всегда любила, так это за исключительно выразительный язык тела. Мне просто не нужно видеть его лицо.

– Здравствуйте! – отозвалась я, привычно принимая огонь на себя.

Еще со студенческих лет я всегда выручала его. Мама Арика очень любила меня и Юру. Она вечно вмешивалась в телефонные разговоры сына, а его отец в основном молчал. Она принципиально называла сына Аркашей, хотя он люто ненавидел свое имя и давно переименовал сам себя в Арика.

– Не, ну как вам это нравится? – громко вопрошала мама. – Он рассказывает майсы – байки по-нашему. И за это платят столько, сколько его отцу нужно работать два года. Хоть где-то пригодилось, что он трепач. Гвоздя в стену вбить не может. Но зато как откроет ляпало, так все ложатся замертво.

Спасая Арика от материнской любви, я поговорила с ней. Это было не сложно. Говорила исключительно она, причем без передышки, а мне нужно было только поддакивать и вовремя охать и ахать.

Ровно за пять минут я узнала, что Аркаша не хочет завести приличную девочку. И неприличную тоже. Наотрез отказывается жить с мамой, папой и бабушкой в Израиле, чем разбивает маме сердце. Бабушка уже очень хочет умереть, но не может, так как ещё не была на свадьбе Аркаши. А он мотается по свету, как босяк, и совершенно не желает остепениться. Мама даже жертвовала на синагогу – дай бог каждому – и разным почтенным раввинам, чтобы они поговорили с Самим и попросили. Но Сам не ответил даже у Стены Плача. Раввины намекнули, что нужно пожертвовать ещё. А расценки у них – не дай бог никому. Но шо поделать, если нужно спасать непутевого ребенка, который единственный такой шлимазл в их семье?

На шестой минуте Арик выхватил телефон из моих рук и заявил:

– Мама, всё! Тут у людей минутка романтики Дай мне выйти отсюда, я им порчу весь балет. Они же не из кибуца. Они не могут заниматься сексом при людях. У них тоже есть бабушка, которая хочет погулять на их свадьбе.

– Никуся же замужем! – успела вставить пару слов мама.

– Мама, ты знаешь, как сейчас пишут в статусах соцсетей? Всё сложно.

– Это не повод для развода с мужем. Никочка, ты слышишь меня? Не делай этого! – закричала мама.

– Мама, они с Юркой обязательно пришлют тебе подробный отчет с фотографиями. И спросят твоего разрешения. И выслушают твои ценные указания. Обещаю! Без тебя никто ничего не будет решать.

– Останься, Арик, – попросила я.

– Мама, ты слышала? Я остаюсь. Конец связи, мама! – Арик быстро завершил беседу, спрятал телефон под диванную подушку и на всякий случай сел сверху. – Так, чего вы такие кислые, как будто это ваша мама, а не моя?

Я почувствовала, как Юра смотрит на меня, и кивнула:

– Давай, рассказывай.

Юра вкратце изложил события. Арик схватил себя за волосы и забегал по номеру.

– Ник, а сообщения кто шлет? – на минуту остановился он.

– Откуда же я знаю? Там номер скрыт.

– Нет ничего скрытого в наше время, – Арик подошел к дивану и извлек телефон из-под подушки. – Есть у меня один приятель, который может взломать всё. То есть, вообще всё. Энтузиаст каких мало. Помешан на теории заговоров. Всё время под кого-то копает, и, видимо, очень успешно. Иначе бы его не искали по всему миру. Но чёрта с два поймаешь. Недаром у него в сети кличка Лис. Через игольное ушко может пролезть. Он, кстати, состоит в этой знаменитой группе российских хакеров «Колд Ривер», – Арик набрал номер и понизил голос. – Только между нами. Они там то Пентагон хакнут, то архивы Ватикана.

– Рептилоидов в британской монархии ищут? – осведомился Юра.

– А вот не нужно шуточек! – оскорбился Арик. – На свете, друг Горацио, есть множество вещей нам непонятных. – Привет, Лис! – он переключил беседу на динамик, чтобы мы с Юрой всё слышали.

– Ты по делу или по любви? – пробасила трубка.

– По делу. Скажи мне: можно пробить, откуда приходят сообщения, если их шлют со скрытого номера?

– Как два факса отослать. Говно вопрос, – отозвался Лис. – Давай номер трубки, на которую сообщения приходят.

Я продиктовала номер.

– Ждите. Скоро вернусь, – Лис положил рубку

Он перезвонил ровно через полчаса и деловито сообщил:

– Так, тема странная, честно говоря. На эту мобилу уже давно не поступают вообще никакие сообщения. Оплата абонента есть, всё путем. Но сообщения не поступают. Это точно.

– Это как? – не поняла я.

– Это так, эээ…. – замялся Лис. – Ну как бы сказать? Короче, если эти эсемески приходят, то не через оператора сотовой связи. А через…эээ… астрал. Ну как-то так.

– Нужно тебе, Ника, в церковь сходить,– серьезно сказал Арик. – Я бы сам в синагогу сходил, но меня оттуда выперли из-за серьезных разногласий в вопросах питания и вообще.

– Свинину жрал? – мрачно спросил Юра.

– И креветки тоже, – честно признался Арик. – Короче, я им предложил отринуть многовековые предрассудки, а они отринули меня. А насчет церкви я не шутил, кстати.

– Ты думаешь, что это… это… – я задохнулась от страшной догадки.

– Ну мы не знаем, где твой муж, – Арик сел на диван и взял меня за руки. – Возможно, это подсказки. Телефон-то его. Значит, есть какая-то ментальная связь. Вроде энергетического следа. Вещи вообще долго помнят хозяина, который их любил.

– Нет, я не… – и только сейчас я осознала, что Роди, возможно, нет в живых. – Да нет, нет. Слышите? Нет! – я вырвала руки из цепких пальцев Арика. – Нет!

– Ник, успокойся! Мы ничего не знаем. Это просто предположение, – начал успокаивать меня Юра.

И вдруг в душе громко лопнула струна. Я услышала ее жалобный звон. И мне как-то стало всё равно. Я просто легла на диван и замолчала.

– Ни, ты чего, Ник? – Юра начал тормошить меня. – Перестань!

– Не трогай ее, – тихо сказал Арик. – Дай ей это пережить. Просто принять тот факт, что человек явно ушел.

Как это буднично звучит. Ушел. Как будто вышел за хлебом. Или поехал по делам. Вот же он, только что был здесь. И вдруг пустота. Следы еще не остыли. И если подойти к окну, то можно увидеть, как он идет по улице.

Я встала и подошла к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. Если бы мы знали, как и когда они уходят! Мы ведь могли бы их остановить. Просто не дать перейти улицу. Не разрешить выйти из дома. Схватить за руку и прижать к себе. Пусть весь мир катится к чёрту! Все эти якобы неотложные дела.

Нужно заварить чай, непременно открыть варенье, закутать его в плед. Включить телевизор – пусть бормочет. Запечатать время и пространство навсегда. Оно замрет в этой самой минуте, как жучок в янтаре на века. И спрятать этот янтарный рай внутри себя, ни с кем не делясь.

Что случается, когда любимый человек уходит? Слезы, отчаяние, принятие. А потом душа начинает жить на цыпочках. Боится всего, что любила раньше. Остерегается новых ран и потрясений. Тишина и покой – вот что ей нужно. Когда смолкают мощные аккорды бурных чувств, из слез и пустоты рождается музыка одиночества – тишина. Мелодия души, живущей на цыпочках. Крадущейся из одного дня в другой втихомолку, прячась, чтобы не заметили. Ей, душе, теперь не нужна публика. Ей нужен покой. Чтобы на кончиках пальцев, на пуантах боли и потерь тихо уйти в небытие.

Моя душа встала на цыпочки. В пуантах оказались стекла, в кровь взрезавшие мою душу. Теперь она навсегда останется хромой.

– Я тебя удушу сейчас, Арик! – крикнул Юра. – Зачем ты ерунду несешь?

– Это не ерунда, – серьезно ответил Арик. – Это называется ИТК –инструментальная транскоммуникация. Метод общения с мертвыми через иэлектронные носители. Современный и продвинутый спиритизм. Это раньше использовали доски для спиритических сеансов. А сегодня телефоны, компы и телевизоры. Причем этот метод разрабатывали не бабки-гадалки, а ученые и инженеры. «Белый шум» смотрели? И, по сути, Родион с тобой уже общается по ИТК, Ника. Причем общается в своеобразном стиле. Усопшие всегда говорят загадками и намеками. Никто не знает почему. Наверное, у них там что-то вроде цензуры. Ну, знаете, чтобы не нарушить привычный ход вещей. Вроде той бабочки, которую нельзя раздавить, если попадаешь в прошлое. Но если намеками…

– Да почему мертвый? – не выдержал Юра. – Может быть, его похитили и удерживают? Может, он там где-то раздобыл телефон или комп и с него шлет сообщения.

– И прямо не говорит, что это он? – спросил Арик.

Умом я понимала, что он прав. Родион человек решительный, двусмысленность не любит. Он бы нашел способ позвонить, и четко и ясно изложил бы информацию. Но морально я к этому была не готова.

– Перестаньте хоронить моего мужа, – попросила я. – Он жив. Знаю, чувствую это. И обязательно его найду. А еще докажу, что мой нынешний муж самозванец.

Я встала.