В постели с инкогнито

9 глава. В начале было Слово

Ника

Мы бродили по кладбищу, сами не зная, что ищем. Оно, действительно, было наполовину затоплено. И в некоторых его частях Юра брал меня на руки. Я вспомнила, как однажды он нес меня на руках по Москве. Летний душный вечер внезапно расплакался грозой. А я была в тонких матерчатых туфлях. Юра, не спрашивая разрешения, легко подхватил меня на руки и молча понес. И я молчала. Над нами пролетел ангел тишины.

И сейчас, когда Юра прижимал меня к себе, я вдруг вспомнила все наши вечера. Все наши ночи. Господи, как некстати! Нет, не думай. Ты пришла сюда искать Родю. Нельзя искать одного, а думать о другом.

– Идите сюда! – негромко позвал нас Арик, выныривая из кустов.

Мы пробились через густые заросли и вышли на небольшую полянку. Это был плотно заросший буйной зеленью перекресток между могилами, от него лучами в разные стороны расходились аллеи. Несколько могил совсем затопило и на их месте образовался маленький пруд, затянутый тростником.

– Тростник, – сказал Юра.

– Это еще не всё, – тихо сказал Арик. – Ник, ты только не нервничай, пожалуйста, здесь… – у него вдруг перехватило дыхание, – здесь… одиннадцатый ряд и одиннадцатая могила. И она, кажется, свежая.

И в этот момент в моей сумке завибрировал звонком дядя Сёма. Дрожащими руками я вытащила телефон. Мы ведь с Родей всегда знали, что он звонит в самые важные моменты. Обычно это был спам. Или просто кто-то ошибался номером. Не суть. Дядя Сёма всегда наталкивал нас на важные решения.

– А… алло, – прошептала я севшим голосом.

– Я уже здесь, – бодро возвестил на итальянском мужской голос в записи.

И затараторил дальше, захлёбываясь рекламными слоганами. Но я услышала главное: «Я уже здесь», вскрикнула и выронила телефон.

– Кто это, Ник? – спросил Юра.

– Это Родя, он здесь.

– Что? – хором воскликнули Арик и Юра.

– Это знак, что он здесь, – заплакала я и пошла к могиле номер одиннадцать в одиннадцатом ряду.

– Ник, послушай… – начал было Юра и пошел за мной.

– Не трогай ее, – остановил его Арик. – Дай ей побыть одной.

Шаг, еще шаг, и еще. Мозг отказывается понимать, что происходит. А сердце знает: он здесь. Ноги по щиколотку погружаются в грязь. Падаю на колени. Поднимаюсь и снова иду. Я пришла к тебе, Родя. Я тебя нашла, родненький мой. Хороший мой, единственный. Земля на могиле совсем свежая. Опускаюсь на колени. В голове звучит «Лакримоза» Моцарта:

Покой вечный даруй им, Господи,

И свет вечный да светит им.

На лицо падают первые капли дождя. Небеса плачут вместе со мной.

И вот, когда Судия воссядет,

Все тайное станет явным,

Ничто не останется безнаказанным.

– Родненький мой, как же так? Как же так? – распластываюсь на могиле, обнимая ее двумя руками.

Виновный, со стоном взываю,

С пылающим от стыда лицом;

Пощади умоляющего, Боже.

– Нет, боже мой, нет! – набираю в ладони горсти земли и подношу к лицу.

Мне кажется, что земля пахнет им. Я так скучаю по тебе, Родя! Так скучаю! Так стараюсь быть сильной и всё делать, как нужно. Но если ты здесь, то зачем мне эта сила? Зачем мне это всё? Мне просто нужно обнять тебя, родной мой, всего лишь один раз. Ну, пожалуйста! Каждый час без тебя невыносим. Стрелки на часах не по циферблату, а по венам куском стекла. Живу в безвременье, как грустная Алиса в Зазеркалье. У меня теперь не без пяти час, а без пяти тебя. Ты ушел в тень. Но тенью стала я. Вокруг так пусто, когда тебя нет. Так темно. Я раньше не знала, сколько в тебе света. Без тебя разлюбила всё, что прежде так нравилось: осень, Италию, тишину. Я теперь ненавижу октябрь, потому что в нем нет тебя. Ненавижу тишину, она соткана из твоего молчания. Мне кажется, я слышу как ты дышишь там, внизу.

– Его здесь нет, слышишь? Его нет здесь, – Юра падает на колени рядом со мной, прижимает меня к себе.

– Нет, пожалуйста, ну, пожалуйста! – утыкаюсь лицом в рубашку Юры.

– Посмотри на меня, Ник, – он обхватывает мое лицо теплыми ладонями.. – Прошу: посмотри, даже если не видишь.

Поднимаю глаза и вижу размытое пятно. И вдруг на один краткий миг выхватываю на этом пятне глаза. Голубые, яркие, со светлыми ресницами. От шока даже перестаю плакать. Его лицо снова превращается в пятно. Но я знаю, что видела это. Мне не показалось.

– Его здесь нет, слышишь меня, Ник?

Молча киваю.

– Умница. Мы его найдем, обещаю. Слышишь меня? – он поцеловал меня в лоб и силой поднял.

– Вы сумасшедшие! Полиция уже в пути, я ее вызвал, – раздался сзади крик на ломаном английском.

Мы с Юрой повернулись. К нам приближался сторож. Он брел по густой грязи, тяжело припадая на больную ногу, и размахивал телефоном, для верности тыкая пальцем в экран.

– Валим! – заорал Арик и бросился назад, к ограде.

Юра схватил меня за руку и потащил за собой. Мы домчались до ограды. Юра поднял меня на вытянутых руках и буквально бросил в руки Арика, который уже успел взобраться наверх и сидел между кольями. Я едва соображала, что делаю.

– Арик, держи ее крепко! – Юра буквально взлетел на ограду.

– Да куда уже крепче-то? – возмутился Арик. – Она и так через раз дышит. Стреляй, Глеб Егорыч, стреляй! Уйдет же! В Сокольники он, гад, рвется.

– Нашел время старые фильмы цитировать, – разозлился Юра.

– Сценаристом родился, им же и помру! – весело отозвался Арик.

Юра спрыгнул вниз, вытянул руки и крикнул:

– Арик, отпускай ее! Ника, прыгай! Давай! Он уже близко! Если полиция приедет, всех депортируют.

В ужасе я поняла, что он прав. В Италии очень строгие законы. Одно правонарушение – и моментальная депортация без права повторного въезда на много лет.

Я молча рухнула вниз, даже не закрывая глаза. Страх внезапно куда-то улетучился. Юра ловко поймал меня и прижал к себе.

– Живая? – спросил он.

– Вроде да, – я согнулась напополам, переводя дух.

Сердце выпрыгивало из груди. Даже не помню, когда в последний раз так бегала.

Арик спрыгнул последним. Сторож как раз добежал до ограды, просунул руку через колья и попытался ухватить Арика за рубашку.

– Волки позорные! – заорал Арик и рванул к машине. – А на черной скамьееее, а на скамье подсудимыыыых, там сидит его дочь и какой-то жигааааан.

Мы с Юрой помчались вслед за ним.

– Ника, на пассажирское, быстро. Я за рулем, – коротко скомандовал Юра, и я подчинилась.

Он прав. Мне нельзя за руль в таком состоянии. Юра резко рванул с места. Мы сделали круг перед оградой, разворачиваясь. Сторож наклонился, поднял камень и швырнул в нас. Но промахнулся.

Мы приехали в гостиницу. Спотыкаясь от усталости, я дошла до ванной комнаты в номере Юры, наполнила ее горячей водой и легла, закрыв глаза. Не знаю, сколько я так пролежала. В голове зияла рваная, заполненная болью пустота. Наконец, в дверь деликатно постучали.

– Можно? Ты в порядке? – Юра зашел спиной вперед, старательно не глядя на меня и в большое зеркало на стене.

– Да. Отошла немного.

– Я спустился вниз, в магазины в холле, и купил тебе туфли и одежду. Твоя одежда вся в земле. Сложи ее в пакеты от вещей, я отдам в стирку здесь, в гостинице. А туфли положи в другой пакет. Я их выброшу. Их уже не спасти, – он повесил два больших пакета на крючок для полотенец.

– Спасибо, Юр!

– Не за что. Одевайся и выходи. Арик сбегал за едой и кофе. Тебе нужно поесть.

Я вытерлась и развернула пакеты. В одном было нежно-голубое прямое платье до колена. К нему прилагался тоненький серебристо-белый поясок. У меня похожее платье было когда-то в Москве. Я его очень любила. Во втором пакете было белье: трусики и лифчик. А также туфли в цвет пояса, тоже бело-серебристые.

Я растерянно смотрела на вещи. В этом весь Юра. Может, он не умеет летать. И у него нет крыльев. Но он крепко стоит двумя ногами на земле. Другому бы и в голову не пришло сходить за одеждой и обувью. Да и не справился бы, наверное. А Юра и с размерами угадал, и со стилем тоже. Хотя сейчас мне и мешок подошел бы. Я оделась и вышла из ванной.

– О! А я тут уже поляну накрыл, – Арик протянул мне одноразовую тарелку, наполненную кусочками курицы в соусе и спагетти.

– Мне не хочется, спасибо. Если можно, просто кофе, – попросила я.

– Ник, я сейчас своей маме позвоню, – пообещал Арик. – И скажу, что ты не хочешь кушать. Тебе рассказать, что будет потом?

– Не нужно, – улыбнулась я и взяла тарелку. – Помню еще со студенческих времен, как мы от нее выползали, толкая перед собой туго набитый живот.

Мы молча поели. Арик всем раздал кофе с шоколадными пирожными.

– Тебе два, Ника, – заявил он, не слушая мои слабые возражения. – Организму нужен сахар. Мне, естественно, три. Юре одно. Так как мозг здесь я.

– Ты когда-нибудь треснешь по шву, – спокойно сказал Юра.

– Не дождешься, – радостно заявил Арик и засунул пирожное целиком в рот.

– Так, дети мои. Я тут набросал кое-что, – Арик вытащил из кармана смятые листы бумаги. – Вы пока заправляйтесь глюкозой. Ее нужно будет много, чтобы понять гениальность моего замысла. Теперь рассказываю, что я надумал. Все готовы внимать? Ника, ты в сознании или отложить на потом?

– Готова, Арик. Не нужно ничего откладывать.

– Это число 314 очень важно в гематрии. Знаете, что это?

– Смутно, – Юра ответил за нас двоих.

– В еврейском алфавите у каждой из двадцати двух букв есть несколько цифровых значений. И по иудейским представлениям весь мир – это буквы и слова. Недаром сказано: «В начале было Слово». Именно это и имелось в виду. Вопрос в том: какое слово? Как оно звучало? Иудеи верят в то, что этим словом было имя самого всевышнего. И с тех пор они его ищут, бесконечно складывая буквы, вернее, цифры, соответствующие буквам. И вот что интересно: если записать любое слово ивритскими буквами, а потом сложить, то сумма всегда будет другим словом, только записанным цифрами. Понимаете? Всегда.

– И? – не выдержал Юра.

– Тихо! Ша! Уже никто никуда не бежит. Сейчас слушаем очень внимательно, – воскликнул Арик. – Есть такие суммы слов, которые важнее остальных. Таки да, и здесь иерархия. Только не спрашивайте, почему. Иначе вы меня до утра не заткнете. Так вот число 314 – это одно из чисел Метатрона. Можно сказать, его тайное имя, записанное цифрами. Поэтому это число считается одним из сакральных в гематрии.

– По каким источникам? – спросил Юра.

– По еврейской Каббале – иудейской эзотерике. Каббала – тайное знание, состоящее из двух книг. Кстати, гематрия пошла оттуда. Она ее практическая часть.

– Странно, – сказала я. – Родя не еврей. Почему именно эта тема? Не считая Метатрона, который часть моей книги. Моей. Но Родя никогда ничем подобным не увлекался.

– Да не в еврействе дело, – отмахнулся Арик. – Вся эта мистика потом благополучно перекочевала в христианство. Но первоначально все эти премудрости: ангелы, архангелы, демоны, серафимы, престолы – всё это было в иудаизме. И самую знаменитую книгу по ангелам и демонам написал царь Соломон. Называется она «Большой и малый ключ Соломона». До сих пор все пользуются. Потому что ее ангелы подарили людям. Кстати, Метатрон в передаче информации тоже отметился. Иудаизм с большой радостью всё это выпихнул христианам и старается держать дистанцию. И даже рад, что всё это ассоциируется больше с христианами.

– Это почему это? – спросил Юра.

– Да потому что невыгодно. Меня из-за этого из синагоги и поперли. Потому что я им сказал, что их религия ничего общего не имеет с их же первоисточниками. Мол, меньше нужно слушать разных пейсатых шахермахеров, то есть дельцов, которые из всего делают бизнес. И больше читать святые книги в оригинале.

– А нет ли здесь антисемитизму? – вкрадчиво поинтересовался Юра.

– Так они так и сказали, что я антисемит, – радостно подтвердил Арик.

– Ага, – обрадовался Юра, – то-то я смотрю: у всех антисемитов такой длинный нос, как у тебя. Ник, ты бы видела этого буратинку!

– Так и я ж о чем же! – хмыкнул Арик.

– Бред какой-то! – фыркнул Юра. – Извини, Арик, но это бред. Сами придумали, сами отринули.

– Ой, ничего ты не понимаешь в евреях, – отмахнулся Арик. – Так еврей – не дай бог – думать начнет. И додумается до того, что с хрена ли ему раввину платить, когда можно обойтись без ребе и воззвать напрямую к высшим силам? К тому же Метатрону и прочим архангелам. Вот пусть христиане и разбираются теперь. А еврею нужно знать только одно: вовремя заносить в родную синагогу, шобы ребе кушал хлеб с маслом. Так, насчет первой книги я вас просветил. Теперь по поводу Метатрона. Вторая самая знаменитая книга, вернее, три, объединенные общим названием – это «Книга Эноха». Боже мой! – заорал он, схватил себя за волосы и забегал по комнате.

– Что? – у меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, так я испугалась.

– Ну конечно, Енох! Вот я поц, а? – он хлопнул себя по коленям и плюхнулся на диван рядом со мной. – Ника, ну ты тоже хороша. Ты же книгу писала о Метатроне.

– И? – не поняла я.

– Что и? С материалами работала?

– Ну у меня там пара чисел от него и несколько упоминаний источников. Я не вдавалась в подробности. У меня больше детектив, чем мистика. А в чем дело?

– Во писатели пошли, – огорчился Арик. – Никакой работы с материалами. Всё по верхам скачут, чтобы стричь потом золотого тельца. И вот скажи мне, Ник, кому мы передадим выстроенное нами здание?

– Арик, я тебе сейчас в лоб дам, – пообещал Юра.

– Ладно-ладно, – Арик примирительно поднял руки. – Отвечая на твой вопрос, Никусь: дело в том, что согласно источникам, Метатрон это и есть Енох. Все архангелы созданы богом. Они в натуре божественные создания. И только один из них человек – это Енох. Дедушка Ноя, который ковчег построил. Его бог живым взял на небеса, чтобы он не помер, будучи человеком. И превратил в архангела Метатрона. Улавливаете суть?

– Вообще нет, – честно призналась я.

– И я тоже ничего не понял, – поддержал меня Юра.

– А суть в том, что ключевое свойство Метатрона – это трансформация, изменение формы, понимаете? У него вообще-то семь сотен имен в целом. Но главное имя: Глас Молчащего. Метатрон – Глас Божий. И не только. Он голос тех, кто не может говорить по каким-то причинам. Твой муж, Ника, не может говорить в его нынешнем состоянии. И поэтому и возникла тема Метатрона. Понимаешь? Если Эноха живым взяли на небеса, значит, он не умирал. И живет, по сути, вечно.

– Кто может жить вечно? – спросил Юра.

– Не знаю, – пожал плечами Арик. – У человека только два состояния: жизнь и смерть, если отринуть всю мистику.

– Как ты сказал? – за минуту до этого я встала, чтобы размять ноги,

но они внезапно подкосились, и я снова села на диван. – Повтори, Арик.

– У человека два состояния: жизнь и смерть.

Он, фактически, процитировал мою книгу «След ангела». Но там, в мое тексте, было продолжение: «Нет. Есть третье: кома». Один из главных персонажей романа у меня был в коме. Господи, как же я сразу не сообразила? И если Родя в коме, то не умирал. То есть, как Еноха его живым взяли на небеса.

– Родя не умер, – севшим от волнения голосом сообщила я. – Родя в коме. Это он и пытается нам сказать. Поэтому такой ассоциативный ряд: Метатрон, Енох, который не умирал, но стал архангелом, моя книга о Метатроне. Всё сложилось в немыслимый пазл. Глас Молчащего. Родя не может говорить, но за него может говорить Метатрон. Отсюда и намеки, связанные с ним.

– Тогда понятно, как он с нами связывается, – тихо сказал Арик.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Понимаешь, электронный спиритизм, то есть инструментальная транскоммуникация, о которой я вам рассказывал, штука очень сложная и непредсказуемая. Мне тогда еще показалось странным, что твой муж слишком часто с нами связывается через телефон. Мертвые так не могут. Никто не знает, почему. Знающие люди говорят, что слишком много помех в тонком мире, слишком много астральных слоев нужно преодолеть. Но человек, который находится в коме, он между жизнью и смертью. Ему легче в техническом плане. Он еще не там. Он ближе к нашему миру. Поэтому можно чаще воздействовать на наш мир и легче взаимодействовать с ним.

– Но где он тогда? – спросил Юра. – Значит, получается, в могиле его нет. Не может же он под землей находиться в коме. Он бы там просто задохнулся. Прости, Ник!

– Это нам и нужно выяснить, – сказал Арик. – Список больниц отменяется сразу. Потому что по документам Родион не умирал. Он якобы жив, здоров и живет с Никой.

– Но Родя зачем-то вывел нас к этой могиле, – возразила я. – Почему? Что такого важного в ней, что он так старательно искал пути сообщить нам о ней? Я напишу заявление в полицию. Пусть они вскроют могилу. Пусть…

– На основании чего, Ника? – тихо спросил Юра. – На основании эсэмесок с того света?

– Не с того. С этого. Если он в коме, то свет этот.

– Никто тебе не даст разрешения, – покачал головой Юра. – Итальянцы вообще редкостные бюрократы. А на этой части кладбища никого не хоронят давно. Тут миллион разрешений нужно, включая согласие родни. Тебя объявят сумасшедшей. Этим закончится.

– Предлагаю сделать так: закажем еще кофею в номер и устроим мозговой штурм, – Арик нервно потер ладони. – Нужно покопаться у Ники в фотках. Может, чего найдем еще? Мы же на кладбище вышли по фоткам из телефона этого лжемужа. Давайте еще посмотрим.

– Я закажу кофе, – Юра потянулся к телефону.

– Ты давай комп включи. А я тут кое-что набросаю по памяти про Метатрона. А то лезть сейчас в источники, так вы меня лет через сто вместе с фараонами и откопаете, – Арик схватил стопку распечаток сценария, которые лежали на журнальном столике, перевернул их и принялся что-то быстро писать.

– С ума сойти! – Юра встал, взял с кровати ноутбук, поставил перед нами на журнальный столик и включил. – Всё числа в этой жизни и всё буквы. Слово созидающее и слово разрушающее. Мы привыкли к этому, как к банальности, и не задумываемся, пока не столкнемся. И орел не взмахивал крылами, звезды жались в ужасе к луне, если, словно розовое пламя, Слово проплывало в тишине. Сейчас проиграешь, Ник, ты не любишь Гумилева, – он легким прикосновением убрал с моего лба прядь, упавшую на глаза.

Он прав. Никогда не любила Гумилева. И он ловко пользовался этим раньше. Читал Гумилева. Я не могла закончить стихотворение, проигрывала и Юра целовал меня.

– Это нечестная игра, – прошептала я.

– На войне, как на войне, – в голосе Юры прозвучал смех.

– А для низкой жизни были числа, как домашний подъяремный скот, – неожиданно выручил меня Арик, не отрываясь от своих заметок. – Потому что все оттенки смысла умное число передает.

Юра выразительно кашлянул.

– Ой, – испуганно сказал Арик. – Бро, прости, я же тебе всю минутку романтики испортил. Вот не специально, честное слово. Само выскочило, – он прижал руки к груди. – Ты меня теперь целовать будешь? – Арик в притворном ужасе закрылся листами бумаги.

– Я тя поцелую потом, если захочешь, – мрачно процитировал Юра фильм «Здравствуйте, я ваша тетя».

– Всё, я молчу, молчу! – начал было Арик, но в этот момент в дверь постучали.

Арик открыл дверь, вкатил в номер тележку с кофе и начал расставлять на столике перед нами чашки, сахар, сливки и знаменитое итальянское бисквитное печенье «Бискотти», которое обычно подают к кофе. Сладкие сухарики с изюмом, орехами и шоколадной крошкой.

– Так, я сейчас, – Арик отпил кофе, взял свои заметки и принялся перебирать их, напевая:

Мы рождены, шоб сказку сделать былью,

Рубить гешефт вот там, хде мы стоим

Нам ктойта дал стальные яйц… гхм…крылья,

Там-там-там-там-там, и шоб я так жил.

– Ага, вот оно! – Арик развернул лист и с чувством зачитал: – Так, Метатрон – это Глас Молчащего.

– Было, – негромко заметил Юра, рассматривая фотографии на компьютере. – Смотрите, я пару фото отобрал, на них какие-то люди. Сейчас в поиск запущу.

– Не перебивай! – обиделся Арик. – Метатрон также сопровождает души умерших на тот свет. Но! Внимание, народ, если человек между жизнью и смертью, то рядом с ним почти неотлучно находится Метатрон.

– То есть, он рядом с Родей, – я едва сдержалась, чтобы не заплакать.

Хорошо, что он там не один. Всё-таки архангел его защищает.

– А вот теперь самое интересное, – торжественно объявил Арик. – Ника не различает лица, но видит скрытую суть. Метатрон, наоборот, видит скрытые лики.

– В принципе, это одно и то же, – сказал Юра.

– В принципе да, только другими словами, – согласился Арик. – А еще проявленное и не проявленное суть двойственности Метатрона. То есть, с одной стороны он всем известен как Родион – муж Ники, с другой, неизвестен никому как лжемуж. То есть, вы понимаете, почему Родион выбрал именно этот образ для подсказок?

– Плюс то, что роман Ники о Метатроне. Чёрт, с ума сойти! – Юра потер виски. – Вот кто-то бы рассказал, так не поверил бы. Честное слово! Так, у меня есть результат. Все, кто был на фото, нигде не высвечиваются. Даже в соцсетях. Но одного я выцепил. Арик, глянь, – он повернул компьютер. – Это известный московский адвокат Грызлов.

– Борис Вячеславович? – оживилась я. – Знаю его. Он у нас в доме чаи распивал. У отца с ним какие-то дела были. Вроде проблемы с правами на книгу случились, что-то в этом роде. Подробностей не помню. Это было давно. Лет пять-шесть назад примерно. Может, больше.