В постели с инкогнито

7 глава. Ты научил меня бороться

– Слушай, Ник, давай я с тобой поеду, – Юра догнал меня возле двери и положил на нее руку, не давая открыть. – Конечно, обыскать его вещи – это то, что сейчас необходимо. Чтобы получить хоть какую-то зацепку. Иначе мы с места не сдвинемся. Но это опасно. Если он тебя поймает, могут быть большие проблемы. Мы не знаем, как он отреагирует. Вообще не знаем, на что способен этот человек.

– И как ты объяснишь, кто ты, Юра? – я погладила его по руке.

Столько волнения было в его голосе. Столько заботы и желания помочь. Я просто почувствовала, как ему не хочется меня отпускать. И на сердце потеплело.

– А чего тут объяснять? – хмыкнул Арик. – Заходит Юрка уверенным командирским шагом, лицо кирпичом застыло и обратно уже не разгибается, и заявляет: «Шалом на вашу хату. Я – любовник вашей жены. У нас, у киношников, это норма. Давайте, Родион, не будем усложнять и усукублять. Я просто хочу вам помочь, снять, тык сказать, с вас нагрузку».

– У тебя откуда-то появился английский юмор, – огрызнулся Юра.

– В каком смысле? – не понял Арик.

– Он такой тонкий, что его не видно. Помолчи, пожалуйста, а? Скажу, что сотрудник. Забыли дома что-то, флэшку с одним из набросков сценария, например. Приехали искать. Срочно нужна.

– И чисто случайно полезли в трусы Родиона, чтобы ее найти? Ну логично. Чё? Где может быть флэшка со сценарием Ники? Естественно, в трусах Родиона. Моя бабушка тоже деньги держит в любимых трикошках еще советских времен, с густым начесом. Почему бы Родиону не сделать так же? У него же тоже была бабушка. Мог и научиться.

Юра тяжело задышал. Я поняла, что сейчас они поссорятся, и поспешила вмешаться.

– Юр, Арик прав. Это будет подозрительно. И любая причина, которую мы с тобой придумаем, будет выглядеть по-дурацки.

– Так, народ, сейчас совершенно серьезно, – Арик подошел к нам и хлопнул Юру по плечу. – Остынь, бро. Давайте решим: нужна ли нам всем вообще эта головная боль? Можно никуда Нику не отпустить. Поселить ее в гостинице, и пошел этот ее инкогнито к чертовой матери. Даже не нужно объяснять, отчего ушла. Вот захотела – и свинтила. И посмотреть, как он будет выкручиваться. Со старым телефоном он уже совершил роковую ошибку. И сейчас тоже запаникует. Весь его план полетит к чертям.

– Не полетит, – мрачно возразила я. – Могу сразу сказать, что будет дальше. Он папе моему нажалуется. Папа прилетит сюда, как валькирия, размахивая мечом. И заявит, что мне нужно лечить мозги. Потому что я нервная и странная с рождения, вся в маму. И у меня травма. И этим поступком совершенно нелогичным с его стороны я докажу, что так и есть. А может быть, это то, чего добивается инкогнито? Свести меня с ума, доказать, что я не могу принимать решения. И тогда… – я замолчала.

– И тогда захапать себе всё, что есть? – предположил Арик. – То есть, все торчащие органы опять упираются в деньги?

– Он тоже не бедный, – сказал Юра.

– Родион не бедный, – Арик схватил себя за волосы и дернул. – Настоящий Родион. И если этот самозванец занял его место, то, в принципе, ему не нужно ничего никому доказывать. Все бабки Родиона его. И мы опять вернулись к тому же вопросу: зачем это всё? Зачем такие сложности?

– Это можно выяснить только, если сделать вид, что я ничего не замечаю. Пойду я, ребята.

– Ник, там же эта Аня, которая явно с ним заодно. Как ты при ней будешь искать? – Юра всё еще держал руку на двери.

– Ушлю ее куда-нибудь.

Я приехала домой и сразу бросилась к холодильнику. Аня немедленно поспешила за мной.

– Ой, а креветок нет? – огорчилась я, ощупывая полки. – Всю дорогу до дома представляла, как сейчас их брошу на сковородку в чесночное масло. И съем с багетом.

– Как хорошо, что у вас проснулся аппетит. Я съезжу в город, – оживилась Аня. – Можно мне взять вашу машину? Или хотите съездить вместе?

– Нет, поезжай одна к Калвино. Ключи вот возьми от машины. Скажи ему, чтобы отобрал крупные. И чеснока возьми фиолетового. Непременно фиолетового. У Калвино не покупай. Самый лучший в городе продается в овощной лавке на другом конце города, возле церкви. И еще заедь в пекарню и возьми булок побольше. Багеты бери у Калвино. У него самые вкусные. А булочки с зеленью, вялеными помидорами и чесноком в пекарне. Запомнила?

– Конечно, всё сделаю, – Анна взяла ключи от машины и вышла.

Отлично! Час у меня есть точно. Едва машина выехала со двора, я бегом бросилась наверх. Обыскала в первую очередь кабинет Роди. Документы, флэшки, книги. Господи, какая же я дура! Могла спокойно всё это сделать, как только инкогнито уехал. Потихоньку, полегоньку, пока Анна убирает или готовит в кухне. Ящик за ящиком. Комнату за комнатой. Как же мне в голову не пришло? А еще писатель-остросюжетник. Бездарь я!

Ничего не найдя в кабинете, я спустилась в подвал, заполненный картонными коробками с кучей вещей. Часть из них мы с Родей притащили из Москвы. Часть скопилась уже здесь.

Внезапно дверь подвала хлопнула и на лестнице послышались шаги. Я быстро закрыла коробку, ногой отодвинула ее подальше и застыла посреди подвала, внимательно оглядываясь. И честно изображая, что во мне внезапно проснулась домохозяйка.

– Вот ты где! – инкогнито спрыгнул с последних ступенек. – А я там наверху зову, зову и никого. И Ани нет. А входная дверь открыта. Привет, милая! – он обнял меня и припал долгим поцелуем к моим губам.

Я чуть не задохнулась от отвращения. Но в следующие несколько минут внутри шевельнулся ужас. Это был поцелуй Роди. Я бы его ни с кем не перепутала. Как? Как ему удается делать это точно так же? Хорошо, предположим, он за нами следил. И в интимные минуты тоже. Но есть такие вещи, которые подделать нельзя. Например, Юра целуется совершенно по-другому. А больше мне и сравнить не с чем. У меня в жизни были только двое мужчин.

– Мы одни, Никусь.

– Да, я Аню отправила к Калвино за морепродуктами.

– Отлично! Я так соскучился. Помнишь, как мы отмечали покупку этого дома?

Разве это можно забыть? Мы с Родей впервые зашли в заброшенный дом, который горевал от одиночества, как брошенная собака. Он тяжело вздыхал ветром в пустых комнатах, жаловался скрипящими половицами. Плакал водой в старых кранах. Он ждал хозяина. Терпеливо, годами, старея и понимая, что, возможно, больше не найдет. Каждый должен быть кому-то нужен. Иначе зачем жить? Дом не понимал, почему его бросили. Он ничего не знал про рынок труда и экономический кризис. Про бесконечные падения правительства и дурацкие реформы. Он обвинял себя в том, что, возможно, был недостаточно хорош. Ведь хороших не бросают.

Он хотел сохранить всё. Но не вышло. И тогда дом понял, что нужно беречь сердце – кухню. И он старался изо всех сил. Всё в нем было запущено и разрушено, кроме кухни. Посредине стоял огромный дубовый стол. И когда Родя уселся на него, дом облегчено вздохнул и даже горделиво стукнул ставнями: я смог, у меня получилось.

– Не качается, – Родя поерзал на столе.

– А толку? У нас и еды с собой нет.

– Тогда мне придется стать каннибалом. Молчите, ягнята! – зарычал он, схватил меня и бросил на стол.

– Ну вот дурак же, – смеялась я, отбиваясь.

– Ах, какая у вас вкусная ножка, – Родя стащил с меня туфли и поцеловал ногу от стопы и до бедра.

– Абсолютно больной человек! Совершенно! Ай, не кусайся, Родя!

– Я – Род, женщина, Род! А не какой-то там Родя, Родичка, Роднулечка и прочее. Я могуч и…

– Гоняешь в море туч, – поддела его я.

И сейчас инкогнито подхватил меня на руки и потащил в кухню. Но откуда ему известны такие подробности? Господи, я же не могу ошибаться! А если у него из-за травмы частичная потеря памяти и он помнит всё урывками? Тогда понятно, что про дядю Сёму мог просто забыть. Нет, это бред! Врачи сказали, что его память не пострадала. Значит, этот человек за нами следил давно, тщательно и пристально. Но дядю Сёму он упустил из виду. И слава богу! Иначе я бы сама считала себя сумасшедшей.

Меня охватила паника. Я наедине с незнакомым мужиком, который собирается заняться со мной сексом. Нет! Ни за что! Сердце буквально скакнуло в горло. Я задохнулась. Он воспринял это по-другому.

– Я тоже очень тебя хочу, милая, – прошептал он, укладывая меня на стол в кухне.

И внезапно я поняла: вот сейчас у меня есть уникальная возможность убедиться окончательно, что это не мой муж. Или наоборот. Всё можно подделать. Кроме физических параметров. Задохнувшись от отвращения, я позволила ему поднять мне юбку и снять белье.

Он что-то шептал. А я застыла. Мозг понимал, что нужно подыграть. Но тело отказывалось напрочь. Меня стошнило.

– Милая, всё в порядке? Ты словно неживая.

– Я не очень хорошо себя чувствую. Извини, Родя.

– Ника, милая, я Род. Не Родя, не Родичка, не Роднулечка. Род.

Мне стало так страшно, что ноги превратились в две ледышки. Господи, помоги мне! Я сумасшедшая. Папа прав. Он сказал это с такой до боли знакомой интонацией!

– Мы так долго не были вместе! – прошептал он. – Сначала больница после аварии. Потом твоя реабилитация во второй больнице. И даже здесь, в Италии, мы ни разу не были вместе. Это полгода, милая. Шесть месяцев друг без друга! Я очень соскучился. Для нас с тобой сейчас всё, как в первый раз. И даже физически немного по-другому. Мы забыли друг друга, Никуся. Наши тела забыли.

Ловко он готовит меня к тому, что заменить Родю на сто процентов он вряд ли сможет.

– Можно? – прошептал он.

Я похолодела. Родя всегда так делал. Сначала шутки, рев зверя, темпераментное вступление. Но когда доходило до самого главного интимного момента, он был невероятно деликатен и нежен. И всегда на всякий случай спрашивал: можно ли? Вся его бравада пропадала. И за это я очень его любила. Он мог остановиться в последний момент, если чувствовал, что я не готова. С ним никогда не бывало для галочки. Мол, ну ладно уж, если начали, то нужно дойти до финала. А так бывает у других женщин. Я слышала. Чёрт с ним! Пару минут перетерпеть, лишь бы потом мужик мозг не выносил.

– Милая, решаешь только ты. И если нужно, я потерплю. Остановиться не проблема, – всегда говорил мне муж.

– Но тебе же потом будет больно, родной. Знаю, что мужчины потом себя плохо чувствуют, – возражала я.

– Такая наша мужская доля. Только женщина решает когда да, а когда нет. Для меня это очень важно, – серьезно, без шуток и прибауток отвечал он.

У меня было несколько секунд решить: готова ли я? С одной стороны, точно буду знать: это Родя или нет? С другой, если это не он, не переживу этой грязи. Метатрон, подскажи мне! Ведь должна быть какая-то женская уловка. Я в этом плохо понимаю. То ли натура такая, то ли опыта не хватает. Я почти сказала: «Да». И в этот момент решение пришло само. Спасибо, что мне тридцать, а не двадцать. Видимо, мать-природа включила какие-то скрытые механизмы. Мозг заработал на полных оборотах.

– Да, – прошептала я.

И… в последний момент закашлялась. Аж зашлась. Мое несчастное горло просто сорвало все связки, так старательно я изображала приступ кашля. Зато мышцы внизу сделали свое дело. Они сжались, не давая ему дойти до конца. В приступе кашля я еще и согнулась, повернувшись на бок. А он был слишком возбужден, чтобы сдерживаться. Поэтому просто промахнулся. Финальный аккорд прозвучал не там и не тогда, когда нужно. Моя юбка намокла. А бедро обожгло с внешней стороны.

– Извини, дорогой! Я всё испортила!

Тишина и тяжелое дыхание. Я бы сейчас многое отдала, чтобы увидеть его лицо.

– Ничего… милая… всё… всё хорошо, – в его голосе послышалась тщательно сдерживаемая злость.

Контролировать тембр голоса в ярости не может никто. И самое главное доказательство я только что получила. Это не Родя. Не его манера. Не его движения. Не те ощущения. Всё не то. На что ты рассчитывал, мерзавец? Неужели не понимал, что женщину можно обмануть в любой ситуации, кроме этой?

Ты пробрался в мой дом. Ты всю душу из меня вытащил. Но тебе было этого мало. Ты захотел еще и тело. А ведь у женщины душа и тело это одно и то же. Мы не разделяем его, как мужчины. У нас всё связано. Врачи и ученые могут сколько угодно твердить нам про гормоны, обмен веществ.

Анатомию, как науку, придумали мужчины в Средние века. Они забыли спросить нас, женщин, правильно ли всё это? Если бы спросили, то мы бы ответили: ложь от начала и до конца. У нас все мысли, чувства и прочее зарождается внутри. В том самом месте, откуда появляется жизнь. Наша душа физически находится там. И нет в этом ничего постыдного. Мы этим местом чувствуем то, что вам, мужчинам, никогда не понять. И ты, фальшивая мразь, никак не мог этого знать. Этого не понимает ни один мужчина.

То, что ты сейчас пытался сделать – это не притворство. Не тонкая игра, которую ты ведешь. Это изнасилование. И я этого никогда не прощу. Раздавлю тебя, дрянь! Больше нет той Ники, которую ты пытался обмануть. Ты сам выпустил джинна из бутылки.

Не боюсь тебя, лживая и наглая тварь. Я тебя уничтожу. Много раз слышала, что женщины после изнасилования чувствуют себя грязными, потерянными. Они стыдятся этого. А я нет. Ты не сумел это сделать, потому что я не позволила. Но сам факт, что ты пытался, пробудил во мне ярость, доселе незнакомую. Никогда не испытывала такой ненависти ни к кому. Сейчас она жгла меня изнутри. Мешала дышать. Яростным комом билась в сердце.

Ее нужно выпустить. Иначе задохнусь. Но терпение, Ника! Терпение! Ты не послушала Юру и Арика, когда они предложили остаться в гостинице. Они понимали, чем это может закончиться. И ты понимала. Но тебе нужны были эти доказательства, чтобы всё встало на свои места. И ты их получила. А теперь время действовать.

Как сказала обо мне Аня? Истеричка, которой всё с неба само падает? Наверное, мне, действительно, дано больше, чем другим людям. Но это не повод издеваться надо мной. Это не повод считать меня дурой. Вот теперь мы поиграем. Главное: играть по их с Аней правилам. Пока. До поры, до времени.

Никогда не слышала себя. У меня не было мелодии. Не знаю: почему так? Ведь и своего лица не вижу, не различаю в зеркале. Другие звучали музыкой, а я сама нет. И сейчас, впервые я вдруг услышала свою музыку.

В ушах взорвалась мощными аккордами песня Кристины Агилеры «Fighter» – «Борец».

Хриплые вскрики женщины, которая дошла до грани. Запуталась в паутине обмана и лжи, почти задохнулась. И на последнем дыхании, когда больше не было сил терпеть, когда воздух в легких закончился, вдруг резко рванула наверх. Отчаяние, как нож, способно разрезать любые сети, если ты согласна взрезать их вместе с собственными венами. Иначе нельзя. Они уже проникли внутрь. Опутали душу, сердце, тело. Проросли кривыми крючьями корней. Поэтому выкорчевать их можно только, если резать по-живому себя саму. Если не больно, то ты уже мертва. Нельзя воскреснуть, если не умерла. И нельзя умереть, если не жила.

А хриплый голос Агилеры всё звучал в ушах. И я беззвучно, не шевеля губами, подпевала ей:

Ты – обманщик, и твоё время истекло,

Потому что я сыта тобой по горло.

Если бы ты надо мной не издевался,

Я просто не знаю, какой была бы сейчас.

Как мог этот человек, которого, как мне казалось, я знала,

Оказаться таким несправедливым и жестоким?

Я видела в тебе только хорошее,

Притворялась, что не замечаю правды.

Ты пытался скрыть свою ложь, прятал своё истинное лицо

Даже от самого себя.

Но, в конце концов, ты поймёшь,

Что ты не в силах остановить меня.

Я уже не вернусь в прошлое.

Я стала толстокожей.

Я стала гораздо умнее.

Благодаря тебе я стала учиться немного быстрее.

Поэтому хочу поблагодарить тебя.

Спасибо за то, что ты научил меня бороться.

– Я в душ, – сообщил он. – Хочешь пойти до меня?

Вот она, моя маленькая, но победа. Он не предложил мне пойти в душ вместе, как обычно делал Родя. Да и инкогнито в роли моего мужа всё время ломился ко мне в ванную. А теперь уже ему хочется побыть одному. Понял ли он, что я сделала это специально? Не знаю. Но сейчас, даже не видя его лица, нутром чувствую, как тяжело ему играть роль.

– Нет, после тебя, – ответила я, хотя мне очень хотелось смыть с себя чужого мужика.

Но завладеть его телефоном хотелось больше. Он поднялся на второй этаж в спальню. Я специально задержалась на несколько минут. Если он сейчас расстроен, то вряд ли спрячет телефон, как делал это всегда. Ни разу не оставил его без присмотра. А даже если спрячет, найду.

Я заглянула в спальню. Так и есть. Телефон лежал на тумбочке возле кровати.

Я схватила его и быстро открыла галерею фото. Рассматривать мне их бесполезно. Всё равно никого не узнаю. Зато Рим я узнала сразу. И быстро отослала на дядю Сёму все фото с вечным городом, а потом так же быстро стерла отосланные сообщения.

И вовремя. Инкогнито вышел из ванной, вытираясь на ходу. Я пошла в ванную и с наслаждением встала под душ. Когда я вышла, из кухни послышались громкие голоса.

Я спустилась вниз. Анна как раз разогревала оливковое масло в сковороде. Креветки и чеснок лежали рядом.

– Нет, нет! Сама, – я подошла к плите, бросила на сковороду чеснок, посолила масло, туда бросила горсть черного перца и следом отправила креветки.

– Ты готовишь, Ник? Не верю своим глазам, – удивился инкогнито.

– Сама в шоке. Чудны дела твои, господи! – я разрезала багеты вдоль, взяла в холодильнике шарики моцареллы, проложила ими багеты, посыпала сырной стружкой, сбрызнула оливковым маслом, завернула в фольгу и отправила в духовку.

Самое забавное, что впервые за много дней я почувствовала сильный голод. Словно жажда мести сжирала меня изнутри. Во мне появилось что-то плотоядное. Это было странно.

– Это невероятно вкусно! – инкогнито всё ел и нахваливал.

– Знаю, – я положила себе еще креветок. – Я вообще всё делаю хорошо.

Он внезапно поперхнулся.

– Ой, что ты, милый? – я подошла к нему и похлопала по спине. – Не спеши. За тобой никто не гонится.

Очень хотелось добавить «пока не гонится», но сдержалась. Хватит с него открытий на сегодня. Я нюхом чуяла, что он не в своей тарелке. И по тому, как Анна несколько раз повернулась к нему от мойки, я поняла, что они переглядываются. Просто кожей это почуяла.

После еды я пошла в свой кабинет и переслала фото Юре и Арику. Мне очень хотелось перегнать фото в компьютер и рассмотреть под увеличением. Но я боялась. Арик предупредил меня, что компьютер точно под наблюдением.

Одна фотография засела в памяти и не давала покоя. Я открыла ящик стола, достала дядю Сёму, нашла эту фотографию, долго рассматривала и, наконец, поняла, что это. Старое римское кладбище в окрестностях города.

Мы как-то с Родей заблудились, навигатор вырубился, мы остановились возле кладбища и решили его осмотреть. За дверью послышались шаги. Я быстро спрятала телефон в ящик стола.

– Пойдем спать, Ник, – инкогнито зашел в кабинет, подошел к столу и обнял меня.

– Иди, я скоро приду.

– Нет. Без тебя не пойду. Опять будешь всю ночь сидеть.

– Сказал мне полуночник, – возразила я. – Иди ложись.

В спальне я быстро разделась и юркнула в постель.

– Ник, ты какая-то нервная в последнее время.

– Вот теперь захотелось спать. Не нужно было меня укладывать, – сказала я нарочито сонным голосом и зевнула изо всех сил.

– Обычно наша близость тебя успокаивала. А сегодня это не помогло.

– Просто голова болит.

– Тебе хуже, Никусь. Может, съездим в Москву к врачам?

– Мне не нужны врачи.

– Зачем ты обманываешь себя? Ну меня ладно. Но хоть себе-то не лги!

– Род, если мне не хотелось сегодня заниматься любовью, это не значит, что я себя плохо чувствую в душевном плане. У меня не депрессия и не нервный срыв. Просто меня долго держали на лекарствах. В том числе и психиатрических. Так как авария очень подкосила меня в душевном плане. Ты знаешь это. Возможно, возник гормональный сбой. У женщин это часто бывает. Тупо физиология, понимаешь?

– Милая, тогда тем более нужно врачу показаться, если гормональный сбой. Сначала гинекологу, а потом, если понадобится, психиатру. Ты же образованная у меня, умная. Понимаешь, что нельзя пускать на самотек.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Да сколько можно? Почему все и всегда лучше меня знают, что я чувствую? Даже этот самозванец.

– Хватит, Род! Я устала от гиперопеки. Ты не мой отец. Ты мой муж.

– Но тебе раньше нравилось, – растерялся он. – Я же люблю тебя, поэтому забочусь.

А ведь он прав. Я только сейчас поняла, что мой муж был таким же, как отец. Ну разве что давил мягче и опекал не так назойливо. Я всегда чувствовала себя маленькой девочкой рядом с ним. Не буду обманывать себя: мне это нравилось. Меня так воспитали. Так жила мама. Да и все всегда говорят, что женщина может всё сама, для этого ей нужно всего лишь неудачно выйти замуж.

Я вышла удачно. И инкогнито, который играет роль моего мужа, просто ведет себя так, как вел бы Родя. Он хорошо изучил и его, и наши отношение. Только вот я внезапно впервые почувствовала духоту этих отношений. Это и есть гиперопека. Удобная, мягкая вата, в которую меня завернули, как хрустальную вазу. Ничего не нужно решать. И бороться не нужно. Всё сделают за меня.

Родион пошел на кухню и принес свежевыжатый сок. Гранатовый, мой любимый. И себе сделал тоже.

– Примирительный бокал, – он протянул мне сок.

– Не хочется, спасибо, – ответила я.

– Примирительный, Никусь. Сделай одолжение, выпей. Это сладкие гранаты. Я специально искал их для тебя.

«Не пей вина, Гертруда!» – вспомнила я строки из Гамлета, но бокал взяла и выпила весь.

И сразу заснула.

Рано утром я проснулась, словно из темного омута вынырнула. Голова раскалывалась и очень хотелось пить. И спускаться в кухню было лень. Тело просило поваляться еще немного в постели. Жаль, что из-под крана в ванной не напьешься. В Италии воду из крана лучше не пить. Во-первых, у нее вкус мерзкий. Во-вторых, неизвестно, что можно подцепить. Все итальянцы пьют только бутилированную.

Осень забыла вступить в свои права. Конец октября, а за окном яркое солнце. Поэтому свет я зажигать не стала. Босиком спустилась в кухню и услышала голоса. Аня разговаривала с инкогнито.

Я замерла на лестнице. Они беседовали едва слышным шепотом. Но природа если забирает одно, то щедро воздает в другом. У меня невероятно острый слух. Абсолютный, музыкальный. Я слышу, как через пять кварталов лают собаки. Поэтому в Москве приходилось часто пить снотворное, чтобы заснуть и ничего не слышать. Зато в этом доме принимать снотворное не пришлось ни разу, такая мертвая тишина царила на холмах.

– Устала я, Гарик, всё затянулось дольше, чем я думала, – пожаловалась Анна.

– Я сразу сказал тебе, что дело не быстрое. Ты вечно торопишься, Лерочка. Слушайся меня и всё будет хорошо.

– У меня сил нет почти, – заплакала она. – Меня так бесит эта избалованная идиотка! Смотрю на нее и думаю: почему в жизни всё так мерзко устроено, что одним всё, а другим ничего? Живет себе такая овца, не парится ни о чем. И даже не задумывается, кто за это заплатил. Ну почему так?

– Лер, успокойся! Она скоро проснется. Я ей ночью сыпанул снотворного в сок, но немного. Иначе будет подозрительно. Честно говоря, сам хотел отдохнуть от нее. И когда она встанет, ты должна вести себя естественно. Поэтому не накручивай себя, пожалуйста.

– Обними меня, Гарик! Мне так плохо! Ты помнишь, какой сегодня день?

– Помню, моя хорошая. Помню. Двадцать четвертое октября. Я каждый год сдыхаю заново в этот день.

– А ты обратил внимание, что она на меня волком смотрит? Может, догадывается о чем-то?

– Как? Если она только подумает заикнуться о таком, ее сразу в дурку заберут. Она и так всю жизнь психичка. И потом она же лица твоего не видит. Поэтому у нее такой взгляд странный. Сам поначалу никак привыкнуть не мог. Вот вроде на тебя смотрит, но при этом сквозь тебя. Да и сейчас иногда мурашки по коже, честно говоря. Знаешь, как призраки из ужастиков смотрят?

– Но тогда в больнице после аварии она очнулась и сразу заявила, что ты не ее муж.

– Ну потому что башкой стукнулась. И врач сразу на это всё списал. Нет, точно нет. Говорю тебе: читаю ее, как открытую книгу. Она не умеет в себе эмоции держать, как все творческие люди. Ей нужно сразу выплеснуть. Ариадна тоже такая была. Разве не помнишь?

– Конечно, помню. Вся как на ладони. За это я ее и любила. Только вот подлостей никому не делала, как эта овца.

– Если любила, то терпи, моя милая. Не можешь ради меня, терпи ради Ариадны и…

Там было еще одно слово. Но я его не расслышала, потому что фальшивая Аня в этот момент громко всхлипнула. Поэтому я так и не узнала, ради кого еще нужно им обоим терпеть.

– Ну? Вытри слезы, – шептал бывший инкогнито, который теперь стал Гариком. –Иди ко мне. Давай обниму. Всё? Собралась? Ты же у меня сильная девчонка.

– Всё, всё, собралась.

– Ну вот и славно, моя родная. Сегодня куплю твои любимые шоколадные конфетки с лесным орехом.

– Ну если с орехом, тогда придется вести себя хорошо, – тихо рассмеялась она.

– Должен же я побаловать прислугу. А то скажут, что сволочь и капиталист.

– Да иди ты! Прислугу. И повернулся же язык.

– Зато ты ожила и улыбнулась. Когда всё закончится, найму для тебя сразу двух домашних помощниц. Обещаю. Будешь, как помещица, их тиранить.

– Не буду. Я не такая тварь, как Ника, которая со мной обращается, словно с вещью. Гарик, как же всё-таки здорово, что ты у меня есть.

– А ты у меня, Лерочка.