Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)

Глава 15. Грех

Прошла неделя. Семь дней искусственной нормальности, которая была тоньше и хрупче, чем первый лед. Я виделась с Максом. Ходили в кино, ужинали. Я говорила правильные слова, улыбалась в нужных местах. Это был самый изощренный спектакль в моей жизни. Я играла роль Алисы, в то время как настоящая я — та, что горела изнутри от одного воспоминания — была заперта в глубоком бункере.

Макс был счастлив. Он купился на перемирие, на мою показную покорность. Он обнимал меня, целовал в щеку, и я чувствовала, как мое тело деревенеет, становится неживым, чужим. Его прикосновения не оставляли следов. После Виктора — после того взрыва — моя кожа будто умерла для всего остального.

Виктор не звонил. Не писал. Его молчание было громче любого крика. Это была новая форма пытки — неопределенность. Что это было? Срыв? Ошибка, которую он решил забыть? Или затишье перед настоящей бурей? Я ловила себя на том, что в сотый раз прокручиваю в голове тот момент, ища в нем хоть каплю жалости или раскаяния. Не находила. Только животный трепет и чувство падения в бездну.

В пятницу Макс уехал в командировку на два дня. Он звонил мне с вокзала, взволнованный и важный. «Береги себя, Лисенок. Скучаю уже». Я сказала, что тоже скучаю. Соврала. В тот момент, когда он произносил эти слова, я стояла у окна в общаге и смотрела на дорогу, по которой однажды подъехала серая машина.

Вечером я не выдержала. Молчание Виктора сводило с ума. Оно было активным, наступательным. Он знал, что я сломаюсь первая. И он дождался.

Я набрала его номер. Рука не дрожала. Сердце билось ровно и тяжело, как молот.

Он ответил после второго гудка. Ничего не сказал. Просто ждал.

— Ты доволен? — спросила я, и голос прозвучал хрипло от недельного молчания.

— Нет.

— Что ты хочешь?

— Того же, чего и ты. Перестать обманывать себя.

Мой дыхание перехватило. Он видел насквозь. Всегда.

— Где ты? — спросил он.

— Дома.

— Готовься. Я за тобой. Через двадцать минут.

Он повесил трубку. Не спросил, хочу ли я. Не дал выбора. И в этом была страшная, порочная правда — выбора у меня не было. Я уже его сделала. Тогда, у него в квартире. А может, еще раньше — в тот миг, когда согласилась на его игру.

Ровно через двадцать минут фары высветлили стены моего общежития. Я вышла, не оглядываясь. Дверца была приоткрыта. Я села. Машина тронулась. Мы не сказали ни слова.

Он вел машину не в сторону своего дома. Мы выехали за город, на пустынную трассу, ведущую в лесной массив. Он ехал быстро, уверенно, будто знал пункт назначения с самого начала. Я не спрашивала. Мне было все равно. Куда угодно. Лишь бы прочь от той лживой жизни.

Он свернул на грунтовку, ведущую к одиноко стоящему современному коттеджу с панорамными окнами. Охранник у шлагбаума молча пропустил машину. Это было его место. Убежище. Здесь не было ни души.

Он заглушил двигатель. Тишина лесной ночи обрушилась на нас, густая, живая, полная шепота листьев и далеких звуков. Он не двигался, смотря вперед на темный силуэт дома.

— Я не могу остановиться, — сказал он наконец. Просто, без прикрас. — Я пытался. Не получилось. Ты вошла в кровь. Как яд. Или как противоядие. Я уже не различаю.

Я смотрела на его профиль, освещенный лунным светом. Он выглядел изможденным. Постаревшим.

— Значит, ты сдаешься? — спросила я.

— Я уже сдался. Там, у себя в квартире. Сегодня я просто констатирую факт. И предлагаю тебе то же самое. Констатировать. Один раз. Чтобы понять, что это. Страсть? Месть? Сумасшествие? Чтобы оно нас либо сожрало, либо отпустило.

Его слова висели в воздухе, тяжелые и влажные, как предгрозовая туча. Он предлагал не секс. Он предлагал эксперимент до конца. Сжечь мост. Чтобы посмотреть, что останется в пепле.

— А Макс? — прошептала я, уже зная ответ.

— Макса между нами уже нет. Он был только предлогом. Ему нет места в этом лесу. Здесь только ты и я. И наша война, которую можно закончить только одним способом.

Он повернулся ко мне. Его глаза в полумраке светились тусклым, волчьим блеском.

— Выходи, Алиса. Или скажи «нет», и я отвезу тебя обратно. И мы больше никогда не увидимся. Твой долг будет считаться оплаченным. Решай. Сейчас.

Это был последний рубеж. Последний шанс вернуться в свою прежнюю, удобную, мертвую жизнь. Я посмотрела на темный дом. На него. На бездну. И сделала выбор.

Я открыла дверь и вышла. Холодный ночной воздух обжег легкие. Он вышел следом. Его шаги по гравию звучали громко, решительно. Он взял меня за руку — нежно, почти бережно, — и повел к дому. Его ладонь была горячей. Моя — ледяной.

Внутри пахло деревом и холодом нежилого помещения. Он не стал включать везде свет, только бра в огромной гостиной с камином. Огромные окна отражали наше двойное отражение — два силуэта в пустоте.

Он остановился передо мной и просто смотрел. Смотрел, будто пытался запомнить. Или прочитать что-то последнее в моих глазах. Потом его руки поднялись и коснулись моего лица. На этот раз его прикосновения были не яростными, а исследующими. Он водил пальцами по моим бровям, скулам, губам, как слепой, читающий шрифт Брайля.

— Прости, — прошептал он, и в этом слове не было просьбы о прощении. Это был приговор. И нам обоим.

Потом его губы снова нашли мои. Но теперь это не было битвой. Это было падение. Медленное, неотвратимое, обреченное. Мы раздевали друг друга не в порыве страсти, а с какой-то странной, торжественной медлительностью, будто снимали с себя последние слои кожи, обнажая нервы.

Когда не осталось ничего, кроме кожи, дрожи и гула крови в висках, он взял меня на руки и понес к камину, на огромный шкуру перед ним. Он положил меня и остановился на коленях, глядя сверху. В его взгляде была боль. И голод. И бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Посмотри на меня, — сказал он тихо. — И запомни. Кто это с тобой делает. Не призрак. Не тюремщик. Грешник. Твой и свой собственный.

И он вошел в меня. Не как любовник. Как окончание. Как точка в долгом, мучительном предложении. Боль была острой, короткой, очищающей. Потом осталось только движение — неистовое, глубокое, отчаянное. Мы не целовались. Мы смотрели друг другу в глаза. И в его взгляде я видела то же, что чувствовала сама — крах всего. Карьеры отца. Невинности невесты. Планов на будущее. Правил приличия. Все рушилось, рассыпалось в прах под ритмичными толчками наших тел, исторгающих из себя демонов.

Это не был экстаз. Это была казнь. И вознесение. В одном мгновении. Когда волна накрыла меня, я не закричала от удовольствия. Я завыла — тихо, по-звериному, в последнем издыхании той девушки, которой была раньше. Он рухнул на меня, прижавшись лбом к моему плечу, и его тело содрогнулось в немом, яростном рыдании.

Потом лежали в тишине. Тела сплетены, кожа липкая, в воздухе пахло сексом и пеплом. Он не обнимал меня. Я не прижималась к нему. Мы просто лежали, как два трупа на поле боя, глядя в темный потолок.

— Все, — наконец сказал он, и голос его был пустым. — Долг оплачен. Эксперимент завершен. Ты свободна.

Я повернула голову и посмотрела на него. На этого сильного, опасного, сломанного мужчину, лежащего рядом.

— Нет, — тихо ответила я. — Теперь я в долгу навсегда.

И это была правда. Он дал мне не удовольствие. Он дал мне знание. Знание о себе. О нем. О той тьме и силе, что таится на дне. Я продала душу, свою старую, невинную душу. И получила взамен новую — тяжелую, грешную, живую. Дороже этого ничего не было. И ничего не будет.

Грех был совершен. И мы оба, лежа в пепле, понимали — это только начало нашего проклятия. Нашей новой, ужасной, единственно возможной жизни.