Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)

Глава 19. После взрыва

Тишина после того звонка была иного качества. Раньше тишина в его квартире была выхолощенной, стерильной, натянутой как струна. Теперь это была тишина после взрыва — густая, запыленная, полная невидимых обломков и предчувствия окончательного обрушения. Я сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрела в темноту. Телефон лежал рядом, черный экран был похож на вход в склеп.

Из спальни доносился какой-то приглушенный шум — он не плакал, нет. Скорее, это звучало как яростное, бессильное движение — удар кулаком во что-то мягкое, резкий вздох, скрежет зубами. Звуки человека, который впервые за двадцать лет столкнулся с последствиями, которые не может купить, отменить или запугать. Его безупречная вселенная контроля дала первую, решающую трещину — не из-за бизнеса, не из-за врагов. Из-за меня. Из-за нас.

Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала леденящий, парализующий ужас. Ловушка, в которую я попала сначала по принуждению, а потом по собственной воле, захлопнулась. И теперь я сидела на ее дне, понимая, что выбраться можно только через боль — свою и, что было страшнее, чужую. Боль Макса, который сейчас там, в темноте своей дачи или уже в машине, мчащейся в город, перемалывал в голове мою ложь, мой сдавленный голос, голос отца, дававшего ему советы по сохранению отношений, которые уже были трупом.

Меня начало трясти. Сначала мелко, как в лихорадке, потом все сильнее. Зубы стучали. Я обхватила колени руками, пытаясь сдержать эту дрожь, но она шла изнутри, из самого центра, где раньше была душа, а теперь зияла черная дыра. Я представляла его лицо. Не Виктора. Макса. Его глаза, когда он понимал, что трубку в моей комнате никто не берет. В них должно было быть не просто недоумение или обида. Должен был быть ужас. Ужас человека, который внезапно обнаруживает, что фундамент его реальности — карточный домик.

Дверь в спальню открылась. Он вышел, уже одетый — в темные брюки и свежую рубашку, волосы влажные, будто он окатил голову холодной водой. Но никакая вода не могла смыть с его лица отпечаток катастрофы. Он выглядел… опустошенным. Его знаменитая, давящая уверенность испарилась. Он был просто мужчиной средних лет, стоящим на развалинах собственной жизни.

— Он приедет, — сказал он, и голос его был хриплым, лишенным всякой интонации. — Сюда. Или к тебе в общагу. Скорее сюда. Он позвонит мне. Он попросит совета, как «вернуть» тебя. — Виктор горько усмехнулся, звук был похож на сухой треск. — И я буду ему снова что-то советовать. Потому что я его отец. И потому что я трус.

Он подошел к бару, но не стал наливать. Просто уперся руками в столешницу, опустив голову.

— Я всегда считал, что контролирую все. Риски, людей, эмоции. Оказалось, я не контролирую ничего. Себя в первую очередь. Я превратил простую историю о долге в греческую трагедию. И теперь мой сын… — он замолчал, сглотнув. — Мой сын будет ее главной жертвой.

Я поднялась с пола. Ноги не слушались, были ватными.

— Я должна уйти. Встретить его. Объяснить.

— Объяснить что? — он резко обернулся. В его глазах вспыхнул знакомый огонь, но быстро погас, сменившись той же ледяной усталостью. — Что его отец совратил его невесту? Что ты предпочла его старика? Какое из этих объяснений, по-твоему, убьет его меньше?

— Я не могу просто сидеть здесь и ждать!

— Ты можешь. И будешь. Потому что теперь это уже не твоя история. Это история отца и сына. А ты — просто яблоко раздора. Грязное, надкусанное яблоко. — Его слова должны были ранить. Но они лишь констатировали факт. Я чувствовала себя именно так — предметом, причиной, вещью. Два мужчины сейчас ломали копья из-за обладания мной, но в их войне не было места мне как человеку.

— Что же нам делать? — прошептала я, и в голосе моем прозвучала детская беспомощность, от которой мне стало стыдно.

— Нам? — он горько рассмеялся. — Ничего. Мы сделали уже все, что могли. Теперь мы просто наблюдатели. Я буду наблюдать, как разрушаю жизнь своего ребенка. А ты… ты будешь наблюдать, как рушится твоя. И все, что мы можем надеяться, — это чтобы обломки не похоронили нас заживо.

Он был прав. И в этом была вся безнадежность. Мы зажгли фитиль и теперь не могли его потушить. Оставалось только ждать взрыва.

Я пошла в ванную, закрылась. Посмотрела в зеркало. Лицо было бледным, под глазами — темные круги, губы распухшие от его поцелуев. На шее краснел свежий след. Я тронула его пальцами. Клеймо. Печать позора и падения. Я быстро надела свитер с высоким воротником.

Когда я вышла, он сидел в кресле у окна, глядя на ночной город. Я села напротив, на диван. Мы ждали. Как преступники в камере перед приведением приговора. Часы тикали невыносимо громко.

Мой телефон снова зазвонил через час. Макс. Виктор вздрогнул, но не повернулся. Я посмотрела на вибрирующий аппарат, как кролик на удава.

— Бери, — тихо приказал он. — И включи громкую связь.

Я сглотнула ком в горле и выполнила приказ. Нажала ответ и значок динамика.

— Алло?

— Где ты, Алиса? — его голос был ровным, слишком ровным. Как у человека, перешагнувшего через какую-то внутреннюю черту.

— Я… я не дома.

— Это я понял. Где ты конкретно? — в его тоне появилась сталь. Та самая, наследственная, от отца.

— Я не могу сказать.

— Потому что ты не одна. Так?

Молчание с моей стороны было красноречивее любого ответа.

— Я так и думал, — он произнес это почти с облегчением, как будто худшие подозрения были лучше неопределенности. — С кем?

Я посмотрела на Виктора. Он сидел не двигаясь, но его плечи напряглись.

— Макс, пожалуйста… Давай поговорим завтра. Трезвыми. Спокойно.

— Я абсолютно трезв и спокоен. Более чем когда-либо. Скажи мне имя, Алиса. Я имею право знать, кто…

В его голосе прозвучала такая недетская, сдавленная боль, что мне захотелось выть. Я зажмурилась.

— Я не могу.

— Тогда я скажу тебе, где ты. Ты в квартире на набережной. В квартире моего отца. Так?

Воздух вырвался из моих легких. Я не могла дышать. Я уставилась на Виктора. Он медленно, будто через невероятное усилие, повернул голову и посмотрел на телефон в моих руках. В его глазах я прочла то же самое ошеломление. Макс не гадал. Он знал.

— Откуда… — начала я.

— Я не идиот, Алиса! — его голос наконец сорвался, в нем затрепетала та самая, неподдельная агония. — Ты вся светилась странным светом последние месяцы! Ты отдалялась! Ты врала! И он… он вдруг стал так любезно интересоваться тобой! Приглашал, спрашивал! Мой отец, который всегда смотрел на моих подруг как на назойливых насекомых! Вы что, думали, я ничего не замечу?! Вы думали, я не вижу, как вы смотрите друг на друга?!

Он кричал. И в этом крике была не только боль. Было унижение. Унижение сына, которого предали двое самых близких людей.

— Я позвонил тебе, чтобы проверить. И когда ты соврала про домашний… я сел в машину и поехал. Я стою у его дома, Алиса. Я вижу свет в окнах. Ты там. С ним.

Я вскочила, подбежала к окну, отдернула тяжелую портьеру. Внизу, у подъезда, в свете фонаря, действительно стояла знакомая машина Макса. А рядом с ней, прислонившись к дверце, — его силуэт. Он смотрел вверх. Прямо на меня.

— Выйди ко мне. Сейчас. — его голос в трубке стал тихим, но от этого еще более страшным. — Или я поднимусь наверх. И мы все выясним лицом к лицу.

Я отшатнулась от окна, как от огня. Паника, дикая, неконтролируемая, захлестнула меня. Он здесь. Он все знает. Или почти все. Сейчас будет сцена. Крики. Слезы. Возможно, даже драка. Я представляла, как Макс врывается сюда, видит нас — его отца, меня, всю эту обстановку, полную нашего греха. Это будет конец всего.

— Не пускай его, — прошептала я, обращаясь к Виктору, в голосе — животная мольба. — Пожалуйста, не пускай.

Виктор медленно поднялся с кресла. Он выглядел… собранным. Как генерал перед проигранной битвой, который все же должен отдать последние приказы. Он подошел ко мне, взял телефон из моих дрожащих рук. Выключил громкую связь и поднес к уху.

— Макс. Это я.

Пауза на том конце провода должна была быть оглушительной. Я видела, как сжимаются челюсти Виктора.

— Нет, — твердо сказал он. — Ты не поднимешься. Ты поедешь домой. Мы поговорим завтра.

Еще пауза. Потом, даже не слыша слов, я поняла, что Макс кричит. Виктор отодвинул трубку от уха, его лицо исказила гримаса боли.

— Максим, слушай меня! — его голос прогремел, снова обретая ту властную, железную ноту, перед которой привыкли склоняться все. — Сейчас ничего хорошего из этого не выйдет. Ты в гневе. Ты не владеешь собой. Поезжай. Остынь. Завтра утром я все тебе объясню.

Кажется, Макс что-то прокричал в ответ, потому что Виктор закрыл глаза.

— Это не просьба. Это приказ. Как отец, я требую, чтобы ты сейчас сел в машину и уехал. Пожалуйста.

Он сказал это «пожалуйста» с такой несвойственной ему надломленностью, что у меня сжалось сердце. Он умолял. Умолял сына отступить, чтобы отсрочить неминуемую развязку.

Он слушал еще секунду, потом тихо сказал: «Хорошо» и положил трубку. Подошел к окну, выглянул. Я видела, как тень облегчения мелькнула на его лице.

— Он уезжает.

Машина внизу тронулась с места и медленно скрылась в ночи. Угроза миновала. На время. Но облегчения не было. Было только чувство, что мы просто оттянули смертный приговор.

Он вернул мне телефон.

— Он будет ждать моего объяснения до утра. Не больше.

— Что ты ему скажешь?

— Правду, — просто ответил Виктор. — Какую-то версию правды. Что это я во всем виноват. Что я шантажировал тебя, манипулировал, воспользовался твоей беззащитностью. Что ты — жертва.

— Но это же неправда! — вырвалось у меня. — Не вся правда. Я же…

— Тебя это не касается! — резко оборвал он. Его глаза снова вспыхнули. — Это теперь дело между мной и моим сыном. Твой долг передо мной… аннулирован. Считай, ты свободна. С сегодняшнего дня. Исчезни из нашей жизни.

Это было как удар под дых. Так резко, так окончательно. После месяцев этой адской связи, после всех этих игр, уроков, падений — просто «исчезни».

— Ты просто… выгонишь меня? Как слугу, которая набедокурила?

— Я спасаю тебя от последствий! — он повысил голос. — Ты не понимаешь? Он сейчас ненавидит тебя. Но если он узнает, что ты была не невинной овечкой, что ты шла ко мне сама, что ты отвечала на мои поцелуи… его ненависть станет такой, что сожжет тебя дотла. И я не смогу его остановить. Потому что в этой ненависти будет моя вина. Лучше пусть ненавидит одного меня.

В его словах была своя, извращенная логика. Он брал весь огонь на себя. Чтобы спасти меня? Или чтобы самому сгореть в очищающем пламени сыновнего гнева, искупив хоть часть вины?

— А что будет с тобой? — спросила я тихо.

— Со мной? — он усмехнулся. — Я буду разбираться с последствиями. Возможно, потеряю сына навсегда. Что, впрочем, заслуженно. Возможно, мне придется уехать. Чтобы не напоминать ему о… об этом. В любом случае, это моя расплата. Твоя — закончилась. Уезжай. Сейчас. Пока он не передумал и не вернулся.

Он говорил это, не глядя на меня. Смотрел куда-то в пространство, уже вычеркивая меня из своей жизни, из этого кадра. Я чувствовала, как внутри все опустошается, замерзает. Не было даже боли. Было ощущение хирургической ампутации. Только что было тело, пусть израненное, больное, но живое. А теперь — культя.

Я молча пошла в прихожую, надела куртку, обулась. Он не помогал, не провожал. Стоял в дверном проеме гостиной, наблюдая, как я собираюсь, как чужая, неловкая гостья, которую наконец выпроваживают.

Я взялась за ручку двери, потом обернулась. Последний раз.

— Виктор.

Он встретил мой взгляд. Его глаза были пустыми. В них не было ни ненависти, ни страсти, ни даже усталости. Просто пустота. Как у меня внутри.

— Что?

— Спасибо. За все.

Я не знала, за что говорю спасибо. За разрушение? За боль? За те секунды настоящей, животной жизни среди всей этой лжи? Возможно, за все сразу.

Он кивнул. Один раз. Коротко. И это было прощание.

Я вышла. Дверь закрылась за мной с тихим, окончательным щелчком. Я спустилась на лифте, вышла на пустынную ночную набережную. Ветер с реки бил в лицо, заставляя вздрогнуть. Я шла, не зная куда. Не к себе — там было небезопасно. Макс мог приехать туда. Просто шла.

Мои шаги отдавались в тишине. В голове крутилась одна мысль: все кончено. Долг оплачен. Игра закончена. Роман — перевернута последняя страница. Я была свободна. Совершенно, абсолютно, ужасающая свободна. У меня не было больше ни жениха, ни любовника, ни учителя, ни тюремщика. Была только я. Та самая, настоящая, которую он так хотел найти. И теперь эта «настоящая я» была абсолютно одна в холодной ночи, с пустым кошельком, разбитым сердцем и душой, выжженной дотла.

Я остановилась у парапета, глядя на черную, тяжелую воду. Где-то там, в глубине, было дно. И мне вдруг страшно захотелось его достичь. Чтобы наконец перестать падать. Чтобы хоть что-то было твердым и реальным.

Но я не прыгнула. Я просто стояла и смотрела. Потому что он научил меня еще одной вещи — самому последнему уроку. Сила — это не в том, чтобы брать. Сила — в том, чтобы выдержать. Выдержать последствия. Выдержать пустоту. Выдержать саму себя.

Рассвет застал меня там же, на набережной, продрогшую до костей, но живую. Небо на востоке разгоралось грязно-розовым светом. Начинался новый день. Первый день моей свободы. И я не знала, что с ней делать. Но я знала, что теперь мне не на кого надеяться. Только на себя. На ту самую, сильную, страшную, одинокую женщину, которой он помог мне стать.

Я повернулась и пошла прочь от воды. Навстречу утру, в котором не было ни его, ни Макса. Только я. И это было самым страшным, что со мной происходило за все это время.