Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)

Глава 9. Дно

Последствия яхт-клуба пришли не сразу. Они просочились, как холодная вода в трюм тонущего корабля. На следующий день Макс был нежен и внимателен, как будто мы вернулись из романтического путешествия. Он не отпускал мою руку, строил планы — теперь уже с участием отца: совместный ужин, может, даже поездка на загородную дачу.

— Папа, кажется, действительно тебя одобрил, — говорил он, а в его глазах светилась такая наивная радость, что хотелось плакать или кричать. — Это меняет все. Мы можем не торопиться со свадьбой, поднакопить, может, он даже поможет с первоначальным…

Я слушала этот поток слов и видела не будущего мужа, а маленького мальчика, который наконец-то заслужил похвалу строгого отца, принеся ему новую игрушку. Этой игрушкой была я.

Тихая, холодная ярость начала подниматься со дна, вытесняя растерянность. Меня использовали. Оба. Один — для каких-то своих темных, неясных экспериментов. Другой — как символ, как ключ к отцовскому одобрению.

— Макс, — перебила я его, и голос прозвучал чужим, ровным. — Ты меня любишь? Или ты любишь то, что я стала твоим пропуском в мир взрослого одобрения?

Он замер, пораженный. Его лицо стало таким же потерянным, как тогда, в детстве, о котором говорил Виктор.

— Что?.. Лисенок, что ты несешь? Конечно, я люблю тебя!

— А если бы твой отец меня ненавидел? Если бы сказал, что я тебе не пара? Ты бы все равно боролся за меня?

Молчание затянулось. Слишком долго. В его глазах мелькнула неподдельная, животная растерянность. Он никогда об этом не думал. Для него отец был неоспоримой инстанцией, как погода или закон тяготения. Бороться с этим было немыслимо.

— Зачем задаешь такие вопросы? — наконец выдавил он. — Все же хорошо. Он тебя принял.

Это был ответ. Самый честный и самый страшный. Моя ценность определялась теперь вердиктом Виктора Федорова. Я встала.

— Мне нужно побыть одной.

— Опять? Алиса, что с тобой происходит?

— Я пытаюсь это понять! — сорвалась я. — Просто… дай мне время.

Я вышла на улицу и просто пошла, куда глядели глаза. Усталость была такой всепоглощающей, что даже ноги двигались сами по себе. Я дошла до набережной, села на холодный парапет и смотрела на воду. Ту самую глубину.

В кармане вибрировал телефон. Смс. От него.

— Мои поздравления. Ты выдержала первое публичное испытание. Теперь увидела разницу. Между тем, как он тебя любит, и тем, как хочет использовать. Осознание — болезненный этап. Место для укрытия — мое. Ключ работает. Приходи, когда захочешь.

Он все видел. Как всегда. Он просчитал этот разговор, эту ссору, эту боль. И подготовил ловушку. Не с угрозой, а с… предложением укрытия. Это было гениально и отвратительно.

Я сидела, сжимая телефон в руке, пока пальцы не заныли. А потом встала и пошла. Не в общагу. По тому маршруту, который уже стал роковым.

Ключ-карта бесшумно открыла дверь в его мир. В квартире царила та же стерильная, дорогая тишина. Но теперь она не давила. Она обволакивала, как анестезия. Здесь не нужно было никому ничего доказывать, никого разочаровывать, соответствовать чьим-то ожиданиям. Здесь нужно было просто быть. Пусть даже сломанной.

Я не сняла куртку, просто опустилась на тот же диван у окна и уставилась в серое небо. Время потеряло смысл.

Я не слышал, как ты вошла.

Его голос за спиной заставил вздрогнуть, но не испугаться. Я даже не обернулась. Он подошел и сел в кресло напротив, сохраняя дистанцию.

— Я не звал тебя сюда, — сказал он. Не вопрос, а утверждение.

— Ключ вы дали. Значит, предполагали, что приду.

— Предполагал. Надеялся. Это разные вещи.

Я наконец посмотрела на него. Он был в домашнем — темные трикотажные брюки, просторная кофта из тонкой шерсти. Босой. Такого я его еще не видела. Уязвимого. Почти человечного.

— Вы довольны? Вы добились того, чего хотели. Я поссорилась с ним. Из-за вас.

— Я добился того, что ты перестала закрывать глаза. Ты ссорилась не из-за меня. Ты ссорилась из-за правды, которую отказывалась видеть. Я лишь приоткрыл дверь.

Он встал, подошел к мини-бару.

— Пить будешь? Что-то крепкое.

— Да.

Он налил два бокала коньяка, подал один мне. Пальцы снова коснулись. Я не отдернула руку.

— И что теперь? — спросила я, делая глоток. Огонь растекся по груди, согревая ледяную пустоту внутри.

— Теперь — выбор. Ты можешь вернуться к нему. Извиниться. Сказать, что устала, что наговорила лишнего. Он поверит. Он хочет верить. И вы будете жить дальше. С этим осадком. С этим знанием. Он будет бояться твоих вопросов, а ты — его молчания. Это один путь.

— А второй?

— Второй — перестать быть жертвой обстоятельств. Да, ты в долгу. Да, я манипулирую. Но ты можешь манипулировать в ответ. Использовать ситуацию. Учиться. Стать сильнее. Не для того, чтобы быть со мной. А для того, чтобы в следующий раз, когда жизнь подставит подножку, ты не падала в лужу, а находила точку опоры.

— Учиться у вас? Искусству ломать людей?

— Искусству не давать сломать себя. Умению видеть мотивы. Чувствовать власть. Распоряжаться собой. Ты думаешь, я родился в этой квартире? Я родился в худших условиях, чем ты. И я выбрал не бежать от силы, а понять ее. Овладеть ею. Да, это делает тебя циничным. Зато живым. А не удобным.

Он допил коньяк, поставил бокал.

— Я не предлагаю тебе стать моей любовницей, Алиса. Я предлагаю тебе стать моей ученицей. Самой сложной и, возможно, последней в моей жизни. Плата за долг — твое внимание, твое время, твоя искренность в процессе. А результат… результат ты заберешь с собой. Куда захочешь.

Это была новая ловушка. Гораздо более хитрая. Он предлагал не тело, не секс, не унижение. Он предлагал знание. Власть. То, чего мне так не хватало. То, что делало его — им. А меня — никем.

— Почему? — прошептала я. — Почему именно я?

Он долго смотрел на меня, и в его глазах впервые не было расчетливого блеска. Была усталость. И что-то похожее на признание.

— Потому что в тебе есть та же трещина, что была во мне. Между тем, кем ты должна быть, и тем, кто ты есть. Большинство ее замазывают — браком, работой, ложью. И живут с гнилью внутри. Ты — нет. Ты ее чувствуешь. И я хочу посмотреть, сможешь ли ты, в отличие от меня, не сломаться об нее, а вырасти сквозь.

Он подошел совсем близко, но не для того, чтобы прикоснуться. Чтобы его слова достигли самого дна.

— И потому что ты — единственный человек за последние двадцать лет, который посмотрел на меня не как на кошелек или угрозу. Ты посмотрела на меня с ненавистью. С интересом. С вопросом. Как на человека. Пусть и самого плохого из возможных. Мне… это незнакомо.

В этой фразе прозвучала такая бесконечная, леденящая одинокость, что мое собственное одиночество перед ним поблекло. Он был властителем пустыни, в которой сам же и запретил цвести цветам.

Я подняла голову. Глаза были сухими.

— А если я соглашусь… что будет с Максом?

— С Максом ничего не случится. Пока ты не захочешь иного. Ты будешь приходить сюда. Учиться. Мы будем говорить. Спорить. Ты будешь задавать вопросы, которые никто не решается задать. А там… посмотрим.

Он протянул руку. Не для рукопожатия. Это был жест, стирающий дистанцию между тюремщиком и узником. Предложение перемирия между двумя враждующими сторонами моего я.

Я посмотрела на его руку. На дорогие часы, на сильные пальцы, способные и уничтожить, и создать. А потом я посмотрела в его глаза. В бездну, которая звала не потому, что была теплой, а потому, что была честной.

Я не взяла его руку.

— Хорошо, — сказала я просто. — Я согласна. На ваши условия.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Признак глубочайшего, немого удовлетворения.

— Тогда начнем с первого урока. Власть начинается с языка. Перестань называть меня «вы». Мое имя — Виктор. Используй его. Даже когда хочешь меня ударить. Особенно тогда.

Он отступил, возвращая мне пространство.

— А теперь иди. Вернись к нему. И посмотри на него новыми глазами. Не как невеста. А как ученица. Пойми, что им движет. И что движет тобой, когда ты с ним. Завтра вечером я жду отчет.

Я вышла из квартиры, и дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Коньяк грел кровь. В голове стоял ровный, четкий гул. Я больше не была жертвой. Я была сообщницей. В своем собственном падении. Или возвышении?

Я шла по улице, и мир вокруг казался уже не враждебным, а полным скрытых смыслов, кодов, ключей к власти. Я смотрела на прохожих, на продавцов, на бизнесменов, торопящихся по делам, и пыталась угадать, кто из них хозяин, а кто — удобный человек. Кто играет, а кем играют.

А потом я вспомнила Макса. Его растерянное лицо. И внутри, рядом с холодной решимостью, шевельнулось что-то теплое, рваное и безнадежно грустное. Я согласилась на сделку с дьяволом. И частью платы было это — способность холодно анализировать того, кого еще вчера любила.

Это и был первый настоящий урок. И он уже начал работать.