Запретный плод. Невеста в залоге (СИ)

Глава 8. Штиль перед бурей

Неделя. Семь дней, чтобы побыть просто Алисой. Звучало как простое задание. Оказалось — самым сложным. Потому что я не знала, кто эта Алиса.

Я попробовала. Отказалась от встречи с Максом в среду, сославшись на мигрень. Вместо этого пошла в кино одна. Выбрала странный артхаусный фильм, который он никогда бы не стал смотреть. Сидела в полупустом зале и чувствовала себя не бунтаркой, а одинокой и немного потерянной.

Я молчала на парах, когда все обсуждали предстоящую свадьбу одногруппницы. Их восторги казались мне плоскими, как газетная бумага. Я ловила на себе недоуменные взгляды подруг. Ты что, заболела? С тобой все в порядке? Я отмахивалась. Но их вопросы висели в воздухе, словно обвинения.

Макс чувствовал перемену. Он стал более навязчивым, более внимательным. Чаще звонил, присылал милые мемы, пытался угадать мое настроение. Его забота, которую я раньше воспринимала как нежность, теперь давила, как слишком теплый свитер. Он пытался втиснуть меня обратно в удобную, знакомую ему форму. А я из этой формы вырастала.

В пятницу он пригласил меня в тот самый яхт-клуб. Сказал, что отец настаивает, хочет лучше узнать меня в неформальной обстановке.

— Мне не хочется, Макс. Я не люблю такие места.

— Но это важно для папы. Он редко кого приглашает. — Это знак большого доверия.

Доверие. Слово от Виктора прозвучало иначе. В его устах оно было дорогой валютой, которую не раздают просто так. А для Макса это был социальный ритуал. Очередная галочка в списке «одобрено семьей».

Я согласилась. Из слабости. И из чертового любопытства — увидеть его там, в его естественной среде. Не в квартире-крепости, а на открытой воде, среди себе подобных.

Яхт-клуб оказался не местом — состоянием. Тишина здесь была не деревенской, а плотной, дорогой, купленной и тщательно охраняемой. Шум города не долетал сюда. Только плеск воды о причал, далекие крики чаек да приглушенный смех из-за стекол ресторана. Воздух пахло солью, свежей краской и деньгами — не пахло вообще, это был просто чистый, прохладный воздух, будто его тоже отфильтровали.

Макс заметно нервничал, поправляя воротник рубашки. Он казался тут чужим — заученно-вежливым, словно играл роль взрослого в отцовском кабинете. Я шла рядом, чувствуя каждый свой неверный шаг на идеально ровных досках пирса. Мое простое синее платье, которое в городе казалось милым, здесь выглядело убого, как театральный костюм из дешевой ткани.

Он ждал нас на палубе катера — не гигантской яхты, а длинного, стремительного судна из темного дерева и матового металла. Виктор стоял, опираясь на перила, в белых брюках и темном поло. Без пиджака, без галстука. Он смотрел на воду, и в его позе была расслабленная власть хищника, которому не нужно доказывать, кто здесь хозяин.

— Пап, вот и мы! — голос Макса прозвучал слишком громко, нарушая тишину.

Виктор медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по сыну, коротко кивнул, и задержался на мне. Не на платье. На лице. В его серых глазах я прочла ту же холодную оценку, что и в первый день, но теперь в ней было что-то еще — знакомость, почти интимность.

— Алиса. Рад, что ты нашла время. Проходи.

Он протянул руку, чтобы помочь подняться по трапу. Макс уже подал свою, но я, не глядя, машинально взяла протянутую — сильную, с теплой, сухой кожей. Его пальцы сжали мои на секунду крепче, чем было нужно. Контакт длился мгновение, но по моей спине пробежали мурашки. Я отдернула руку, как обожженная.

Катер был продолжением его квартиры — минимализм, безупречный вкус, ощущение невероятной, сдержанной силы. Мы устроились в креслах на корме. Появился стюард — бесшумный, улыбающийся, — принес воду, фрукты.

— Ну что, как тебе наше скромное пристанище? — спросил Виктор, обращаясь ко мне. Голос его был спокоен, но в вопросе чувствовалась легкая, язвительная ирония.

— Очень… впечатляюще, — выдавила я, чувствуя себя полной дурой.

— Не впечатляюще. Практично. Вода — лучший способ отгородиться от ненужного шума. И людей.

Макс засмеялся, но смех прозвучал напряженно.

— Пап всегда прямолинеен. Алиса, не обращай внимания. Он со всеми так.

— Со всеми — нет, — поправил Виктор, не сводя с меня глаз. — Только с теми, с кем не хочется тратить время на ритуалы. Ты, я смотрю, сегодня тоже без ритуалов. Хорошо.

Я поняла, что он имеет в виду отсутствие макияжа, мои просто распущенные волосы. Я нарочно не стала прихорашиваться. Вызов. И он его принял.

Катер мягно отошел от причала. Двигатель заурчал едва слышно, и мы понеслись по гладкой воде, оставляя за собой пенный след. Ветер трепал волосы, брызги холодили кожу. Макс пытался что-то рассказывать о катере, о моторе, сыпал техническими терминами, явно заученными для этого случая. Виктор слушал, кивая, но его взгляд периодически возвращался ко мне. Он наблюдал, как я закрываю глаза, подставляя лицо ветру. Как цепляюсь за подлокотник кресла, когда катер берет легкий вираж.

— Боишься скорости? — спросил он вдруг, перебивая Макса.

— Нет. Я боюсь глубины, — ответила я, не открывая глаз.

— Мудро. Глубина — она всегда обманчива. Кажется спокойной, а внизу — течения, которые могут утащить. И холод. Вечный холод.

Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он говорил не о воде.

— Макс, принеси-ка мне папку из салона. Синяя, на столе, — сказал Виктор, не отводя от меня глаз.

Сыну явно не хотелось уходить, но привычка подчиняться была сильнее. Он нехотя поднялся и скрылся в каюте.

Мы остались одни. Шум ветра и мотора создавал иллюзию уединения.

— Вы играете с огнем, — тихо сказала я.

— Я знаю. Но я не обжигался уже очень давно. — Интересно вспомнить ощущение. Нравится ли тебе? — его вопрос повис в воздухе, многозначный и опасный.

— Что именно? — переспросила я, хотя прекрасно понимала.

— Быть здесь. Между нами. На грани. Чувствовать, как трясется твой уютный мирок. Испытывать ко мне не только ненависть.

Я посмотрела на убегающую за корму полоску берега — символ той жизни, что осталась позади.

— Я не знаю, что я испытываю. И это самое страшное.

— Это самое честное, что ты говорила за весь день. И за всю неделю. Ты пыталась быть просто Алисой. И что вышло?

— Неудача. Я не знаю, кто она. Она потерялась где-то между тем, кем меня хотят видеть, и тем… кем я становлюсь здесь, с вами.

— Возможно, она и есть та, что становится здесь. — Остальное — просто наносное. Школа, общество, ожидания. А здесь, на глубине, — только суть.

Макс вышел на палубу с папкой. Момент был разрушен. Но что-то повисло в воздухе между мной и Виктором — недоговоренность, тайна, связь, которой не было у меня с его сыном.

Остальное время прошло в тягостной светской беседе. Виктор ловко направлял разговор, задавая Максу вопросы о работе, вставляя острые, точные замечания. Я видела, как сын старается, пыжится, пытается выглядеть достойно в глазах отца. И видела, как Виктор смотрит на эти потуги с легкой, почти незаметной грустью. Он не презирал его. Он видел его слабость. И, кажется, корил себя за это.

Когда мы вернулись к причалу и собирались уходить, Виктор задержал меня на секунду, пока Макс отошел поговорить с кем-то из знакомых.

— Ты держалась хорошо. Не пыталась казаться своей. — Это ценно. — Это не комплимент. — Это констатация факта. До завтра, Алиса.

Он не сказал о новой встрече. Он ее назначил. Тоном, не терпящим возражений. И я, к своему ужасу, почувствовала не протест, а странное, щемящее ожидание.

Макс был возбужден всю дорогу назад.

— Видишь? Он принял тебя! Это огромно! Я же говорил, что все будет хорошо!

Он был счастлив, как ребенок, получивший похвалу. Его радость была такой искренней, такой незащищенной, что у меня сжалось сердце от стыда и боли. Он праздновал победу, не понимая, что его отец только что начал настоящую войну. Войну за меня. И я, заложница этой войны, уже не знала, на чьей стороне мое сердце. Оно бешено колотилось, вспоминая его взгляд на ветру, его тихий голос, говоривший о глубине и холоде.

Дома я подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня девушка с растрепанными ветром волосами и глазами, в которых бушевала настоящая буря. Простая Алиса из провинции окончательно разбилась о скалы его воли. Осколки еще торчали, режущие и острые, но собрать их обратно уже было невозможно.

Был только путь вперед. В завтра, которое он назначил. В глубину, холод и неотвратимое течение, которое уже подхватило меня и несло прочь от берега.