Бессердечные мальчики никогда не целуются

Глава 24

Тобиас

— Давай сыграем в игру.

Слоан бросила на меня самый раздражённый взгляд за всё время наших занятий — мне пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.

Мы учились уже четвертый вечер подряд, и каждый раз, когда она уходила, мои щёки болели от сдерживаемой улыбки. Притворяться, что она бесит меня так же, как я её, стало утомительно.

На самом деле меня бесило другое.

То, как она закидывает волосы за ухо, обнажая нежную кожу. То, как заставляет меня сидеть в кресле через всю комнату, в то время как сама разваливается на моей кровати, болтая ногами и оставляя следы от своих упругих грудей на покрывале — пропитывая всю постель своим запахом. То, что с каждым её уходом без единого «спокойной ночи» я чувствую, будто часть меня уходит вместе с ней.

Я ждал этих занятий. И чертовски ненавидел себя за это.

— Мы здесь учимся, а не играем, — отрезала она.

Я нахмурился:

— Мне нужна мотивация.

Золотистые искорки в её глазах вспыхнули даже через всю комнату, но она лишь глубже нахмурилась.

— Мы точно не будем играть в такую игру.

Я усмехнулся, довольный, что она уловила намёк. — Я не это имел в виду, но рад знать, о чём ты думаешь во время наших занятий.

Её щёки порозовели — мне захотелось провести по этому румянцу пальцами, но я перевёл взгляд на карточки, которые она разрисовывала для моего завтрашнего теста по литературе.

— Вот правила: я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь. Потом ты — мне. И я буду серьёзен. — Конечно, я по — прежнему вёл себя надменно — куда ж без этого? — но, если бы я сказал, что её помощь мне не помогла, это было бы враньём.

Хотя выводить её из себя мне нравилось куда больше. Её реакции забавляли меня так же, как и свобода от Ричарда.

— Эм, нет.

— Ладно, тогда так: ты спрашиваешь, если я отвечаю верно — получаю право задать вопрос тебе.

Слоан даже не подняла глаз от карточек. Она использовала розовую ручку — специально, чтобы раздражать меня. Розовую.

— Мне не нужна помощь. Я знаю все ответы.

— Ох, какая же ты само... — Её глаза вспыхнули, когда она взглянула на меня с кровати. — Самоуверенная. Прости. Хотел сказать «самоуверенная».

— Почему ты действуешь на нервы только мне? В нашей компании ты обычно молчишь. Вечно такой угрюмый.

Я поправил её: — Твоей. Твоей компании.

— Ты же не способен на дружбу, я забыла, — вздохнула она, не отрываясь от тетради. — Почти закончила, потом проверим.

— И, если я отвечу правильно, ты разрешишь мне задать тебе вопросы.

— Какие вопросы? — она так и не подняла на меня глаз.

Что — то непривычное возникало во мне, когда мы оставались наедине. Рядом с ней я переставал быть собой.

— Пустяковые. Давай, разве репетиторы не должны поощрять учеников?

— Твое поощрение — это то, что я тебя еще не придушила, Тобиас.

Я громко рассмеялся, и она явно не ожидала этого.

— Как мило — говорить такое человеку, которого учили убивать.

— Я... — она запнулась.

— Легко забыть, чем я занимался до этого места, да? — Она опустила взгляд на мои руки, и выражение ее лица смягчилось.

Тишина повисла между нами, пока я не разорвал ее правдой:

— Я сказал это не для твоей жалости. Жалость — последнее, чего хочет такой, как я, Слоан.

— Ладно. Играю, — быстро согласилась она, усаживаясь на кровать со скрещенными ногами в тех самых спортивных штанах, что я сорвал с нее той ночью в спортзале.

Воспоминания о ее обнаженном теле вспыхнули в сознании, заставив меня внутренне усмехнуться.

— Да? — спросил я, балансируя на грани потери контроля. Слоан держала меня за яйца, даже не подозревая об этом.

Она перетасовала карточки, выравнивая их в руках.

— Если вопрос мне не понравится — отвечать не буду.

— Договорились, — сказал я, поднимаясь и прислоняясь к стене. Взгляд Слоан медленно прополз от моих ботинок до глаз, и лишь тогда она осознала, что я это заметил. — Давай, — подбодрил я, делая вид, что не замечаю вечного напряжения между нами.

Ни одна женщина в Ковене никогда не вызывала во мне ничего подобного. Я имею в виду, что медсестры могли меня завести. Нет ничего сложного — без каламбура — в том, чтобы возбудиться и заняться сексом. Но со Слоан всё было иначе. Даже глядя на её пальцы, сжимающие карточки, я чувствовал, как кровь разогревается в жилах.

Мне хотелось, чтобы её руки касались меня.

А ещё — прижать их над её головой и заставить извиваться подо мной, входя в неё с той яростью, что копилась во мне с той секунды, как я увидел, как она трогает себя на моей кровати. Это было нереально горячо.

— Назови три главных идеала эпохи Романтизма.

Я оттолкнулся от стены и зашагал по комнате, делая широкие шаги — лишь бы не броситься на неё.

— Свобода… — Не самое сложное слово. Единственное, чего я жаждал с тех пор, как оказался у Ричарда. — Воображение… и чувства.

— Моло…

— Моя очередь, — перебил я. Её рот закрылся, спина выпрямилась — она готовилась к худшему. — Какой твой любимый цвет?

Она стала собирать волосы в высокий хвост, обнажая тонкую шею, которую я целовал той ночью. Крошечные серёжки в ушах ловили свет от лампы.

Она милая.

Я замер, осознав: чёрт, я вообще когда — нибудь называл что — то «милым»?

— Любимый цвет? — переспросила она. — И это всё?

— Просто интересно, — пожал я плечами.

— В детстве мне нравился бирюзовый. А теперь — чёрный.

— Чёрный? — Я остановился прямо перед ней. — Логично.

— Это почему же? — Она смотрела на меня снизу вверх, и в её вопросе чувствовалась настороженность.

— Чёрный цвет притягивает тех, кто что — то скрывает.

Её щёки расслабились, а во взгляде появилось что — то вроде любопытства.

— Правда? Ты действительно разбираешься в значениях цветов или просто придумываешь на ходу?

— Разбираюсь. Однажды в Ковене мне приснился кошмар… — Голос стал тише, когда я повернулся к ней спиной и снова зашагал по комнате. — Со мной была Джорни. Она прокрадывалась ко мне в комнату, и мы просто лежали на кровати молча, по разные стороны.

— Да… — Слоан говорила тихо, и я цеплялся за каждый её звук. — Она рассказывала мне об этом.

— В общем, я был в таком же состоянии, как и той ночью с тобой — весь на нервах, сердце колотится, пот льётся градом. И вдруг она нарушила тишину, спросив, какие цвета были в моём кошмаре. — Я усмехнулся, качая головой. — Я не понимал, зачем она спрашивает, но всё равно ответил. А потом она начала объяснять значение каждого цвета. Говорила, что одна из пациенток психушки якобы знала магию. Гадала по рукам и всему такому — могла толковать сны, цвета, предсказывать будущее.

Слоан тихо рассмеялась, и я тут же перевёл взгляд на неё.

— Афина. Джорни рассказывала нам о ней. Мы устроили девичник после всего этого, и она пыталась гадать нам по рукам.

Я улыбнулся, глядя на её выражение лица — хотел бы засыпать под этот образ, чтобы, возможно, больше не просыпаться в поту и дезориентации.

— Да, Афина. Так я и узнал о значении цветов.

— И что же означает чёрный? Почему тебе кажется логичным, что он мой любимый?

Я пожал плечами:

— Много чего. В твоём случае — тайну, поэтому я и сказал, что его выбирают те, кто что — то скрывает.

Она отвела взгляд, зная, что это правда.

— Но он также может означать смерть, зло, власть, контроль.

Её брови сдвинулись, словно она глубоко задумалась, прежде чем взять следующую карточку:

— А какой твой любимый цвет?

— Чёрный. Но не по тем же причинам, что у тебя.

Наши взгляды встретились — и в этот момент её телефон снова завибрировал, прервав всё.

— Опять родители? — спросил я, прекрасно зная, что это не они.

Ещё до нашего первого занятия, когда Слоан ушла вглубь библиотеки после разговора с Джеммой, та посмотрела на меня и сказала: «С ней что — то не так».

Но чего моя сестра не знала — так это того, что со Слоан было много чего не так.

И кое — что касалось лично меня.

Слоан проигнорировала и меня, и телефон, продолжив читать следующую карточку.

Мы играли ещё почти час, пока она не решила помыть руки после того, как доела мои Читос — один из лучших даров жизни, который я открыл для себя после Ковена, где у меня были лишь объедки из столовой.

Едва дверь ванной захлопнулась, раздался щелчок замка — будто она мне не доверяла. Что было справедливо, ведь стоило ей скрыться из виду, как я тут же наклонился к кровати и схватил её телефон, который она переводила в беззвучный режим уже трижды за этот вечер.

Повертев устройство в руках, я провёл пальцем вверх и начал подбирать пароль.

Дело в том, что я чертовски наблюдателен — причём чаще всего люди даже не замечают, как я запоминаю всякую ерунду. Я мысленно воспроизвёл движения её пальцев, когда она разблокировала экран без распознавания лица. Такие моменты были редки, но мне хватило пары раз, чтобы вычислить комбинацию.

Вверх, вниз, вверх, вниз — влево.

0–2–0–7. Неверно.

8–2–0–7. Неверно.

8–2–8–7. Неверно.

— Чёрт.

Я попробовал в последний раз, мысленно фиксируя уже испробованные комбинации на случай, если это не сработает до её возвращения. Это определённо было пересечением границы, но именно этим я всегда и занимался. Я переступал черту и редко когда потом сожалел об этом.

8–2–8–4.

На экране появился фон с фотографией Слоан и Джеммы — в груди что — то резко кольнуло. Слоан обнимала мою сестру, их лица были прижаты друг к другу, обе застыли в середине смеха. Это кольцо в груди внезапно сдавило ещё сильнее.

Я замер, прислушиваясь к звуку воды из — за двери, затем быстро открыл список пропущенных вызовов. На экране высветилось: «Неизвестный».

Пальцы сами потянулись вверх — по шее уже струился пот. Господи. Этот номер звонил ей снова и снова. Как минимум двадцать раз в день последние несколько дней. Время звонков тоже было... интересным.

Я поспешно достал свой телефон, сфотографировал список вызовов, затем перешёл к её сообщениям — «Неизвестный» писал и туда. Заскриншотил переписку, ввёл свой номер, позвонил себе, после чего выключил её телефон и отошёл к окну, уставившись во двор.

Ветер гулял вдали, раскачивая голые ветви деревьев в темноте. На их концах уже набухали почки — первые признаки весеннего возрождения. Именно по ним я и понимал, сколько лет прошло за время моего пребывания в Ковене. Каждый раз, когда Ричард выпускал меня на «работу», я жадно вдыхал воздух свободы и осознавал: сменился ещё один сезон.

Время — скользкая сволочь. Столько лет заточения, а сейчас, стоя у окна и чувствуя за спиной присутствие девушки, которая неожиданно стала центром всех моих мыслей, я будто и не терял этих лет вовсе. Возможно, всё зависит от того, как ты проводишь время — заставляешь ли его тянуться или лететь. Ясно лишь одно: со Слоан мне вдруг захотелось замедлить время. И это... тревожило.

— Уже поздно, — произнёс я, зажмурившись при звуке открывающейся двери ванной. — Тебе стоит идти.

— Да, я сама хотела это предложить.

Я уловил подавленность в её голосе, но продолжал стоять к ней спиной. Понимаете, что я имел в виду насчёт времени? Оно непредсказуемо. Всего одна минута разлуки — она в ванной, я в комнате — и хрупкая атмосфера между нами рассыпалась, отбросив нас назад, к неловкости, будто того лёгкого общения и не было вовсе.

С ней я забывал, кто я на самом деле. Мне было трудно вспомнить, что я не способен стать тем, кто ей нужен или кого она хочет видеть рядом с собой.

Как только Слоан вышла, снова не удостоив меня даже «спокойной ночи», я достал телефон и плюхнулся на кровать, всё ещё хранящую тепло её тела. Сладковатый, медовый аромат, присущий только ей, окутал меня, словно одеяло, пока я вчитывался в переписку с её телефона.

Сообщения были, мягко говоря, странными и малопонятными. Обрывки уже идущего диалога, но без ответов Слоан. Перечитав их несколько раз и так и не поняв сути, я скопировал номер и вставил его в сообщение Тони.

Я: Попробуй выяснить, кому принадлежит этот номер.

Он ответил за секунду, и я почти физически увидел его: сырой подвал, наушники, пивное брюшко и ряды мониторов. В Ковене мы должны были поддерживать форму, но Тони всегда выделялся габаритами.

Тони: Босс, она сама дала тебе номер? Крутяк.

Я: Я его украл.

Тони: Представь моё совершенно не удивлённое лицо.

Я: Да. И мне не нужна ещё одна твоя непрошеная фотка. Дай знать, что найдёшь.

Тони: Будет сделано.

Я выключил телефон, сорвал с себя футболку и уставился в потолок. Да, я сбежал из Ковена, и на моей двери больше не было замка... но часть меня всё ещё оставалась в ловушке.

Слоан умудрялась заставлять меня хотеть быть... большим. Не знаю, кем именно, но, когда она рядом, во мне тикает бомба. И я точно знаю — когда она рванёт, нам обоим не поздоровится.