Бессердечные мальчики никогда не целуются

Пролог

Четыре года назад

Слоан

Дождь струился по водосточному желобу, падая на пышные зеленые кусты, в которые я уже подумывала спрыгнуть. Я застряла на балконе гостиной, проклиная тот факт, что мои родители решили вернуться раньше времени с приема. Я отбросила прядь волос, выбившуюся из низкого пучка, и продолжила гладить крыло птицы, которая врезалась прямо в окно — именно из — за нее я и вышла на балкон.

Я достала телефон из заднего кармана и быстро отправила сообщение моей лучшей подруге Уиллоу.

Я: Родители вернулись, пока я выбиралась. Теперь я на балконе. Приду через минуту, если только они не задержатся. В этом случае придется прыгать и, скорее всего, сломать шею.

Это была не вся правда. Технически я уже была на балконе, услышав, как птица бьется о стекло, но, если во мне и было что — то искреннее, так это любовь к животным. Тихий хруст ветки отвлек меня от телефона, и я снова сосредоточилась на маленькой птичке. Я вздохнула, наблюдая, как она ковыляет к чугунным перилам, готовясь снова взлететь. Надеялась, родители не откроют дверь и не увидят меня присевшей на корточки в донельзя обтягивающих джинсах и кофте, от которой покойная бабушка могла бы восстать из гроба, — а я в этот момент подбадриваю птичку со сломанным крылом.

Родители ожидали, что я буду образцовой юной леди — такой, какую тиражировали в новостях и газетах, величая «милой и преданной дочерью мэра МакКанна». Этого же ждал от меня и весь штат. На приемах и благотворительных вечерах меня гладили по голове так часто, что я уже начала опасаться — а не залаю ли однажды поутру.

— Беатрис, не принесешь нам выпить?

Я резко подняла взгляд на балконную дверь, сдвинув брови в недоумении. Мама сама наливает напитки? Где же Анжелика? Родители никогда не отпускали горничную на ночь — даже когда уезжали на весь вечер. Стук маминых каблуков по плитке отвлек меня, и я вновь взглянула на телефон, где всплыло имя Уиллоу.

Уиллоу: На твоих похоронах скажу речь, не переживай.

Я тихонько фыркнула, следя за тишиной. Мы с Уиллоу были не разлей вода с начальной школы — наши родители вращались в одних политических кругах. С четвертого класса нас определили в одну элитную частную школу, и все детские занятия мы проходили вместе. Правда, теннис ей давался лучше, но мы держались сообща, и когда я бросила спорт — она тоже. Мы с Уиллоу вечно сбегали, пока родители заседали на собраниях. У нее был сводный брат, но он жил во Франции с матерью, так что я его даже не видела. Легко было забыть, что Уиллоу, по сути, не единственный ребенок в семье — хотя обращались с ней именно так.

Новое сообщение Уиллоу пришло, когда за балконным стеклом вновь зацокали мамины каблуки.

Уиллоу: Бентли спрашивает, где ты. Я сказала, что ты сбежала. Клянусь, у него глаза загорелись, когда он представил тебя такой вот маленькой нарушительницей правил.

Я подавила новый смешок, услышав, как голоса нарастают. Птица наконец отважилась взлететь, и я беззвучно захлопала в ладоши, когда она не рухнула вниз. Родители ненавидели мою любовь к животным и мечту работать с ними, поэтому спасение птицы на их балконе было как молчаливое «пошли вы».

Какое отношение любовь к животным имеет к политике, Слоан? Никакого. Возьмись за ум.

Я снова вздохнула, но затаила дыхание, прислушиваясь к приглушенным крикам. Погодите... Неужели это отец Уиллоу?

Я: Все еще в заложниках у балкона. Похоже, твои родители тоже тут. Займи Бентли! Сегодня может быть ТОТ САМЫЙ вечер...

Ответ Уиллоу пришел через несколько секунд.

Уиллоу: ТОТ САМЫЙ? Черт... Мне тоже срочно нужно кого — то найти, чтобы лишиться девственности. Кого бы выбрать? Дрейка? Он с радостью окажет честь.

Я ахнула.

Я: НЕТ. Он переспал бы даже со свиньей, а потом хвастался. Не отдавай ему ЭТО.

Я стиснула телефон, услышав приближающийся к балкону голос отца. Волна жара прокатилась по коже — в его словах висела тихая ярость. Отец не был иррационален. Он не орал и не срывался. Его гнев был тлеющим — таким, что копится в глубине сознания, пока не найдется способ разрулить ситуацию. Не зря его так легко избрали мэром. Он умел быть беспощадным, но сохранять лоск. Как — то я подслушала разговор политиков: «Он неуравновешен так, что это легко принять за лукавство». Самодержец под маской обаятельной улыбки и образцовой семьи. Поэтому он однажды взлетит на самый верх — так, по крайней мере, твердила мать.

— Мы знаем, Бенедикт. — Я сунула телефон в задний карман и придвинулась к балконной двери, скрытой ниспадающими изнутри шифоновыми шторами. Лязг льда в стакане прорезал тишину между фразами моего отца, звучавшими спокойно и... слегка устрашающе. — Мы знаем, что вам известно. И знаем, что вы планируете делать с этой информацией.

— Что? О чём он, Бен? — Голос матери Уиллоу, обычно лёгкий и воздушный, теперь дрожал от тревоги.

Лёд снова позвякивал, словно кто — то нарочито болтал янтарную жидкость в бокале. Сердце бешено застучало, я не понимала почему, но где — то в глубине души чувствовала: сейчас произойдёт что — то, что изменит мою дружбу с Уиллоу. Нет, ничто не разлучит нас. Даже наши семьи.

— Как вы узнали? — Отец Уиллоу стоял так близко к балкону, что мне почудилось, будто я слышу его дыхание.

— Неужели ты думал, что у меня нет связей в правительстве, Бенедикт? Брось, я считал тебя прозорливее. В конце концов, я баллотируюсь в губернаторы.

В прихожей прозвучал резкий, колкий смех:

— Это тебе к лицу, Дерек. Ты уж не лучше прочих власть имущих.

— Ой, бросьте! — Засмеялась мама, и мои плечи сжались. Что за чертовщина? Телефон снова завибрировал — наверняка Уиллоу, — но я проигнорировала его: меня целиком поглотил разговор, который, возможно, решал судьбу нашей дружбы.

— Что происходит? — Каждое слово матери Уиллоу звенело, как натянутая струна. — Бенедикт?

— Дерек стал человеком, которого я больше не узнаю. Вот что. — Раздались шаги, и после паузы Бенедикт продолжил: — Они работают с «чистильщиками». С теми, кто не из нашего круга — морально безупречными. Потихоньку убирают всех, кто угрожает их планам.

— Их планам? Каким планам?

— Планам править штатом. Взобраться на верхушку этого проклятого коррумпированного Олимпа. — Бенедикт фыркнул так громко, что я услышала этот звук сквозь стук сердца и фоновую классическую музыку, вечно звучавшую в нашем доме. Лёгкий ветерок обвил меня. — Вы идеально впишетесь. Скажи — ка, Дерек: сколько?

— Сколько чего?

— Сколько людей ты убил, чтобы обезопасить своё место? Сколько сделок заключил, чтобы прикрыть связи в кабинетах? Теперь уж точно станешь губернатором, да?

— Звучишь завистливо.

— Завидую, что ты убиваешь людей из спортивного интереса? Дерек, что ты творишь? Этого не должно было быть. Этого не было в планах.

Погодите... Убийства?

— План не сдвинется с мёртвой точки, пока не устраним определённых людей. Я так и останусь никем, если не уберу тех, кто аморален и враждебен ко всему, за что стоит наше правительство.

— Аморален?! — взревел Бенедикт. Я подпрыгнула, ударившись головой о стену. Дрожащая рука прижалась ко рту — слава богу, его голос заглушил мой испуг. — Аморален — это ты! Ты убиваешь людей!

— Поправлю, — отец говорил ледяным голосом, тогда как меня била дрожь. — Я не убиваю людей.

— Нет. Ты просто нанимаешь для этого других.

Мать вмешалась — и уже по первому слову я поняла: она пыталась сгладить конфликт.

— Бенедикт, правительство в курсе. Существуют теневые агентства, специализирующиеся на таких... вопросах. Ты — тот тип политического деятеля, который нужен прессе. Остальные же... ну...

— И это оправдание, Беатрис? Скажи, если бы Слоан знала, чем вы занимаетесь, смогла бы ты смотреть ей в глаза? Уверять, что можно отнимать жизни невинных ради карьеры? Оправдываться тем, что «правительство в курсе»? Да, у них есть «чистильщики» для пиар — скандалов. Но для убийств?..

— Бесполезный спор. — Пауза повисла так густо, что я слышала лишь собственное прерывистое дыхание. Мысли мчались, как поезд по стыкам рельсов. — Кончай это, Дерек.

— Кончать?..

Короткая тишина — и дверь в гостиную распахнулась. Я узнала её по тяжёлому стуку замка о массивное дерево — звук докатился до балкона. Пыталась разглядеть происходящее, но шифон был непроницаемым щитом. Тишину разрезал ледяной сквозняк. Я прислонилась к перилам, молясь, чтобы они выдержали.

— До такого ты опустился, Дерек? — В голосе отца Уиллоу не осталось ни злости, ни обиды, лишь обречённость. Будто он знал, что будет, и знал — выхода нет.

— Веришь или нет, но мне жаль. Ты больше не заслуживаешь доверия в нашей... корпорации.

— Дер...

Тихий щелчок прозвучал в воздухе — и вдруг будто чья — то рука словно опустила мою голову под ледяную воду, не отпуская, пока я не захлебнусь. Что — то тяжёлое глухо шлёпнулось на пол, ударная волна прошла сквозь щели балконной двери. Затем пронзительный вопль матери Уиллоу. Снова тот же приглушённый щелчок... И ещё один тяжелый стук.

Боже. Боже. Боже.

Телефон жег карман, а тело будто вспыхнуло изнутри. Капля пота скатилась под рубашку к поясу джинс, а в груди разверзлась бездна.

Этого не может быть. Так не бывает. Голова моталась так бешено, что волосы выбились из пучка. Пальцы пульсировали огнём, а шею стягивали ледяные иглы.

Нет.

Как я посмотрю Уиллоу в глаза? Неужели мои родители убили её?.. Родители... убийцы?

Тошнота ударила в живот, когда я шагнула и ухватилась за ручку. Порыв ветра обдул лицо, и лишь тогда я ощутила слёзы на щеках.

Это нереально.

Они живы. Просто без сознания, чтобы поговорить «спокойнее» позже. Не убивают же лучших друзей! Так не бывает...

Дрожащая рука крутанула ручку. Я ворвалась в гостиную и уперлась взглядом в родителей. Они стояли, сбившись в кучу, о чём — то шепчась. Мгновенная маска изумления на их лицах врезалась мне в память навсегда.

— Как вы могли?! — взревела я, сама испугавшись собственного крика. Услышав новый скрип двери, голову дёрнуло в сторону, и ноги сами понеслись вдогонку за темной фигурой, сунувшей пистолет за пояс.

— У... убийца! — выдохнула я, слишком трусливая, чтобы взглянуть на тела родителей Уиллоу. Я знала, что они там. Медный привкус крови въелся в ноздри, а живот провалился к кровавому полу.

— Слоан, стой! — Железные руки отца сомкнулись на моей талии, и я забилась в истерике, пытаясь вырваться к двери... Зачем? Чтобы гнаться за вооружённым человеком?

— Ненавижу вас! — закричала я, выкручиваясь в его хватке и вперяясь в его испуганные глаза. Теперь я тебя вижу. Вижу насквозь. — Ненавижу до тошноты! Ненавижу обоих! — Выскользнув, я отползла к дверному косяку, стараясь отдалиться хоть на сантиметр.

Мать стояла с бессильно отвисшей челюстью, мертвенно — бледная под слоем румян.

— Я расскажу всем, что вы натворили!

Уиллоу... Мы просто сбежим. Да! Во Францию — к сводному брату. Устроимся на работу... И...

Тень отца накрыла меня. Я упрямо опустила глаза. Грудь ходила ходуном, будто я только что отыграла с Уиллоу партию в теннис.

— Ты никому не расскажешь, Слоан. Если хочешь, чтобы твоя подруга... осталась жива.

Эти слова похоронили нашу дружбу. В тот миг я поняла: моё будущее разбито.

— Ненавижу... — прошептала я, обмякнув на пол. Боль в груди меркла перед видом родителей Уиллоу в луже крови.

Я зажмурилась, солёные слёзы жгли щёки, а желудок бешено сжимался. Сердце разрывалось так явственно, что я боялась — вот — вот истеку кровью рядом с этими телами.