Бывшие. За пеленой обмана

Глава 16

Назар

Возвращаюсь домой поздно. После тяжёлого дня болит голова. Едва открываю дверь квартиры, как запах дорогого коньяка и запечённого мяса бьёт в нос.

За столом в гостиной сидят Жанна и её родители. Хрустальные бокалы сверкают, тарелки ломятся от еды. Я на мгновение останавливаюсь в дверном проёме, а потом спокойно спрашиваю:

— У нас какой-то праздник? Я что-то упустил?

Тесть, Владимир Борисович, раздражённо роняет вилку и нож на тарелку. Металл звенит, и я чувствую, как головная боль усиливается от громкого звука. Чёрт бы побрал эту семейку!

— Если не возьмёшься за ум, то много чего упустишь, — бурчит он и, тяжело поднимаясь, машет мне рукой. — Пойдём-ка, дорогой зятёк, кое-что обсудим.

Я бросаю взгляд на Жанну. В её глазах сверкает победная искорка. Она явно знала, чем закончится этот ужин. Подключила тяжёлую артиллерию.

Мы идём в мой кабинет. Липатов, с трудом переставляя ноги, опускается в моё кожаное кресло, словно садится на трон. Я остаюсь стоять, как школьник перед директором.

— Ну, расскажи, дорогой друг, — процедил он, вытирая лоб салфеткой, — с чего это ты решил развестись с моей дочерью?

Чувствую, как раздражение скребёт внутри. Мысль, что грех чревоугодия до добра мужика не доведёт, этак он помрёт раньше срока, проскакивает на заднем фоне.

— Владимир Борисович, если вы забыли, то напоминаю: у нас с Жанной был договорной брак. Вы сами предложили мне жениться на ней в обмен на кресло директора. Сделка состоялась, я своё условие выполнил. Теперь мне нужна свобода. Мы с Жанной неподходящие люди. У нас разные интересы, взгляды на жизнь и даже биоритмы не совпадают. Да и в целом уже опротивели друг другу, поэтому развод станет актом гуманизма, а не трагедией.

Липатов качает массивной лысой головой.

— Жанна сказала другое. Она любит тебя и не хочет отпускать. Значит, никакого развода не будет. Станешь настаивать — вылетишь из отрасли с волчьим билетом. А может, и сядешь.

Во мне что-то щёлкает. Я делаю шаг ближе.

— А вы не боитесь, Владимир Борисович, что мы сядем вместе? Я ведь могу рассказать, как компании, в которых работал, выигрывали тендеры на поставки лекарств для медицинских учреждений. Ваш загородный особняк, коллекция картин и недвижимость в Эмиратах наглядно продемонстрируют суммы полученных откатов.

— Ты… меня пугать, щенок, вздумал?! — гремит он и, опираясь на кулаки, пытается встать. Лицо его багровеет.

Я вижу, как на лысине выступает пот. Липатов дёргает ворот рубашки, но пальцы не слушаются.

— Да я тебя… я тебя… — сипит.

И в следующее мгновение оседает на пол.

— Чёрт! — я бросаюсь к нему, приподнимаю голову. Пальцы на шее ищут пульс и… не находят.

— Жанна! Лариса Петровна! Вызывайте скорую! — ору, начиная делать массаж сердца и искусственное дыхание.

Жанна вбегает, бледнеет, выскакивает обратно звонить в сто двенадцать. Её мать воет, прикрывая рот ладонями:

— Володя! Что с ним?! Что ТЫ с ним сделал?!

Я не отвечаю. Толкаю ладонями необъятную грудь, вдуваю воздух, но сердце молчит. Передо мной — просто неподъёмный жирный мешок, который больше не оживить.

Когда приезжает скорая, я уже сижу у стены, абсолютно вымотанный, с расстёгнутой рубашкой, мокрый от пота. Жанна отпаивает мать валерьянкой, та рыдает над телом и сквозь слёзы обвиняет меня. Жалеет себя, разнесчастную сироту. Дескать, как же она теперь будет жить без Володи.

Оно и понятно, смерть хозяина для содержанки — крах финансового благополучия.

А я смотрю на всё это и ощущаю не злость — пустоту. Усталость. Всё, что держало эту семью на плаву, умерло вместе с этим человеком.

В глазах Жанны — ужас. Она понимает: денег отца больше нет. Впереди — развод, истеричная мать на руках и угроза потерять всё имущество.

А я…

Я просто хочу уйти.

Тело Липатова увозят в морг. Лариса Петровна продолжает рыдать в комнате. Жанна то уговаривает её успокоиться, то откровенно стыдит за истерику.

Я сижу на кухне, глядя сквозь мутное стекло стакана, как будто там можно найти ответ. Коньяк обжигает горло, разливается по груди горькой лавой, но не даёт ни забвения, ни облегчения.

Алкоголь не берёт — в крови слишком много адреналина, злости и пустоты. Вместо желанной анестезии медленно подкатывает тошнота, как вспененный волнами прибой.

В который раз убеждаюсь, что напиться — не лучшее решение: проблем не решишь, только утром получишь головную боль и массу неприятных ощущений в теле.

В дверях возникает Жанна. Лицо бледное, глаза красные, ресницы слиплись от слёз. Но губы поджаты в тонкую нитку, будто она держится из последних сил, а может, играет роль страдалицы. Я не могу понять. В ней всё смешалось: жалость к себе, обида, желание удержать меня рядом.

Она подходит ближе, и я чувствую запах её духов — сладковатый, приторный, теперь он напоминает не женственность, а удушливую вату, которой затыкают рану.

Жанна останавливается, пальцы её дрожат, она сжимает ими край стола, словно ищет опору.

— Назар, — голос хриплый, сбившийся. — Ты же поможешь с похоронами и… со всем остальным?

Она садится напротив, заглядывает в лицо снизу вверх, будто боится услышать отказ.

— Надо что-то решать с недвижимостью, наследством, у отца наверняка есть счета… У меня голова идёт крУгом. Пожалуйста, не бросай меня сейчас, когда так уязвима. Сложная беременность, смерть отца… Не знаю, как я всё это переживу…

Я отвожу взгляд. В груди чувствую болезненное сжатие, будто стальной капкан захлопнулся на сердце.

В голове пульсируют яркими вспышками воспоминания: Липатов. Его тяжёлая ладонь на моём плече. Глухой смешок, когда он говорил: «Не подведи, зятёк».

Он помог мне подняться по карьерной лестнице наверх, а теперь умер. И на меня с надеждой смотрят две его женщины. Если я отвернусь, то всю жизнь буду слышать стук крышки гроба, как набат в висках. Чувство вины не даст жить спокойно.

Растираю лицо ладонями, будто хочу стереть слабость. Выхожу из этой вязкой паутины мыслей и твёрдо, даже слишком холодно говорю:

— Конечно, я помогу. Но не думай, что смерть твоего отца отменяет развод. Он состоится, просто чуть позже.

Жанна будто не слышит. Или делает вид.

В её глазах застывают непролитые слёзы. Губы дрожат, и всё то же жалобное нытьё разливается по кухне, как липкий сироп:

— Мама совсем расклеилась. Боюсь, что и она сляжет, уйдёт вслед за папой. Просит не оставлять её одну на ночь. Я сегодня переночую у них. А ты, пожалуйста, останься здесь. Утром я приеду, привезу бумаги, которые найду, и мы посмотрим, что делать дальше.

Она тянет руку, накрывает ею мою ладонь. Пальцы холодные, словно чужие. Я вздрагиваю, но не отдёргиваю руку — слишком много вины между нами. Только киваю.

Когда за Жанной и Ларисой Петровной закрывается дверь, тишина наваливается бетонной плитой. Воздух густеет, и я почти слышу, как в этой пустой квартире бьётся моё сердце — глухо, гулко, будто в бочке.

Телефон тяжёлым грузом лежит на столе. Провожу пальцами по его холодному корпусу, ощущая рельеф кнопки вызова.

Перед глазами стоит Вероника. Надя, протягивающая ко мне ладошку. Я жажду услышать хоть одно слово, но в ту же секунду представляю, как лицо бывшей жены застынет от моих новостей. Её накроют недоверие, боль, разочарование.

Что мне делать?

Жить на две семьи?

Вероника этого не примет, я её окончательно потеряю.

Зажмуриваюсь. Внутри всё рвётся, как ткань, которую тянут в разные стороны.

Одна половина меня тянется к Веронике и Наде. Другая — закована в цепи долга перед Жанной и её матерью.

Коньяк остаётся нетронутым, больше не могу пить. Алкоголь — жалкая пародия на забвение. Мне не суждено сегодня забыться.

Я застрял. Между прошлым и будущим. Между Вероникой и Жанной. Между любовью и долгом.

И, кажется, стены квартиры медленно сжимаются, как тиски, оставляя всё меньше воздуха…