Бывшие. За пеленой обмана

Глава 22

Вероника

Вылетаю из кабинета, как ошпаренная. Каблуки звонко стучат по полу, сердце колотится так, будто готово хочет сбежать из моего расшатанного стрессами организма.

По коридору тянет ароматом кофе и женскими духами, а у меня перед глазами только его лицо.

Прокудин.

Чёрт бы его побрал!

Он сошёл с ума, иначе не объяснишь. Решил усидеть на двух стульях? Сначала лезет ко мне, потом разыгрывает примерного мужа. Потом пропадает на несколько дней. Дальше выясняется, что его жена беременна, тесть умер и теперь он в семье главный…

Нет уж, Назар, не выйдет!

И пусть только попробует подойти к дочери…

Я несусь к туалету — единственному месту, куда он, возможно, не сунется. Хотя уверенности нет. У этого человека нет тормозов, нет границ.

И, похоже, никогда не было.

Но я этого не знала…

Захлопываю за собой дверь, опираюсь ладонями о холодную раковину. В грудь будто залили раскалённый металл: лёгкие горят огнём, дышу часто и с надрывом.

Открываю кран и, не раздумывая, плещу ледяной водой себе в лицо. Чёрные потоки бегут по щекам. Смываю тушь и вместе с ней остатки самообладания. На висках пульсирует боль, пальцы дрожат.

Из зеркала на меня смотрит незнакомая женщина. С размазанной косметикой, с покрасневшими глазами и сведёнными скулами.

Жалкая, злая, обиженная.

Стираю грязные дорожки, прикладываю холодные от воды руки к пламенеющим щекам. Кожу покалывает от разницы температур, рецепторы дёргаются в панике.

— Вот дура, — шепчу своему отражению. — Опять позволила ему влезть под кожу.

Грудь сжимает, воздух становится вязким.

Я ведь поклялась, что больше никому не позволю сделать меня зависимой. Прокудина и близко не подпущу. Ни одного шага навстречу.

А стоило ему посмотреть восхищёнными глазами на меня, взять на руки дочь, прижать к себе — и всё. Снова эта дрожь, эта безумная смесь страха и желания.

Ненавижу его!

И себя тоже ненавижу...

Дверь скрипит и распахивается. Я вздрагиваю, машинально стирая слёзы. В зеркало вижу, что вошла Нина. Только её здесь не хватало!

Стоит в дверях, опершись на косяк, и с интересом наблюдает, как я пытаюсь собрать себя по кусочкам.

— Вероника, ты чего? — голос тягучий, сладкий, как растопленная карамель, с фальшивым сочувствием. — Тебя генеральный обидел? Вот козёл! Что он сделал? Приставал? Угрожал? Или опять отчёт не нравится?

Я замираю. Знаю: если сейчас не возьму себя в руки, через полчаса весь офис будет шептаться, что Прокудин довёл меня до слёз.

Вдох. Выдох. Вымученная улыбка растягивает губы.

— Нин, всё нормально.

— Нормально? — встаёт рядом со мной у зеркала, прищуривается и поправляет слишком ярко накрашенные губы. — Ну-ну. А я уж подумала, тебя уволить собрались. Или, наоборот, повысить… через постель.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

Нина, конечно, дура, но прямо ей об этом не скажешь. Потом такое про себя узнаешь от коллег, что и в страшном сне не приснится. Поэтому с ней все «дружат» и молча проглатывают колкости.

На ходу придумываю причину своего расстройства:

— Просто… — подбираю слова, — с Астаховым поссорились. Наговорили друг другу… всякого.

Помощница Прокудина поджимает губы, как будто жалеет, что повод для сплетни оказался не таким пикантным.

— Так его же уволили, — тянет она, — чего ему от тебя надо?

Не знаю, верит Нина в придуманную байку или нет, но моя следующая фраза становится пророческой.

— Да кто знает. Встретиться хочет, поговорить. А я не соглашаюсь. Хоть бы преследовать не начал… — слова вылетают сами собой, и я тут же прикусываю язык.

Нина вытягивает шею, словно цапля, глаза расширяются: наконец-то запахло сенсацией.

— Ты будь осторожна, Вероника. Я сразу заметила, когда он пришёл устраиваться на работу, что этот Лёня — странный тип. Улыбается, а глаза холодные. И от страха по коже бегут мурашки. Ощущение, будто всё-всё про тебя знает. Я ещё тогда подумала: «Он ещё покажет своё гнилое нутро!»

Меня передёргивает. Вспоминаю Астахова: внимательный, вежливый, дружелюбный. Почему-то я не замечала за ним такого.

Розовые очки? Или мне он улыбался по-особенному?

— Конечно, Нин. Я всегда осторожна.

Киваю и добавляю, чтобы поставить точку:

— Пойду, работы невпроворот.

Выхожу, прикрываю за собой дверь. Коридор пуст, только слышно, как в кабинетах звонят телефоны, разговаривают коллеги, шуршат бумаги.

Иду на цыпочках, чтобы не выдать шагов, если Прокудин всё ещё в моём кабинете. Подхожу, заглядываю в щель — и вижу пустое кресло.

Он ушёл.

На секунду становится легко, почти физически. Руки всё ещё дрожат, но хотя бы пульс перестаёт тревожно биться в висках.

Заскакиваю к себе, закрываюсь на ключ и прислоняюсь к двери спиной.

— И на том спасибо, Назар Сергеевич, — шепчу в тишину.

Пусть уходит. Пусть катится к своей беременной жене. К своей жизни без меня и дочери.

А мы…

Мы как-нибудь справимся.

Только бы не дрожали руки…

Только бы сердце перестало вспоминать, как он жадно смотрит на мои губы и алчно дёргает кадыком…

С работы ухожу пораньше. Начальник разрешил, но никакой ужин, естественно, я готовить не собираюсь. Еду в детский сад, чтобы забрать дочь пораньше, так мне будет спокойнее.

Мы с Надей заезжаем за продуктами в супермаркет. Набрав большой пакет всего необходимого и не очень, выходим из отдела. Дочка видит яркую вывеску напротив и тянет меня за руку в пиццерию:

— Мам, давай купим пиццу! Я хочу!..

Смотрит на меня своими незабудковыми глазами так, что сердце переворачивается.

Ну как я могу отказать? Особенно после ссоры из-за Прокудина. Мне кажется, Надя до сих пор обижается на меня.

— Пойдём возьмём по кусочку. Но дома ты поужинаешь со мной. Обещаешь?

— Да, мамулечка!

Надя вприпрыжку бежит к столикам, забирается на красный диванчик и начинает смотреть картинки в меню.

— Вот эту хочу, с ананасами! — тыкает пальчиком в «Гавайскую».

— Ладно, посиди, я отойду на пару секунд, сделаю заказ. А сок какой будешь?

— Тоже ананасовый! — смеётся моя вредина и морщит симпатичный маленький нос.

В пиццерии мы сидим почти час, потом попадаем на дороге в пробку. За окном машины полосы фар, красные, как порезы. Я ловлю себя на том, что рука всё время ищет телефон. Внутри живёт тревога, беспричинная, но упругая т твёрдая, как пружина.

К дому подъезжаем почти в половине восьмого. На улице сумерки, горят фонари, припарковаться удаётся только в соседнем дворе.

Пакеты тяжёлые, ремень сумки режет плечо. Надя зевает, тянется за моей рукой. Пальчики тёплые и липкие после сока.

Я уже вижу наш подъезд, когда позади кто-то резко ускоряется. Шаги быстрые, уверенные.

— Армию решила накормить? — знакомый голос прорывает тишину. Пакеты взмывают вверх.

Вздрагиваю, оборачиваюсь и замираю.

Лёня.

Но не тот, которого я привыкла видеть. Чёрные джинсы, бомбер, капюшон толстовки надвинут на глаза. Лицо серое, усталое, будто чужое.

— Привет… Что ты здесь делаешь? — вырывается у меня.

Он бросает взгляд из-под нахмуренных бровей, в котором читается что-то странное — злость, боль и… решимость.

— Надо поговорить. Чаем напоишь?

И уже обращаясь к дочери, мягче:

— А вы почему так поздно, Надежда Андреевна? Вас в саду задержали или это мама опоздала?

Надя хихикает, доверчиво отвечает:

— Нет, мама сегодня меня пораньше забрала. Мы потом в пиццерии были. Я теперь ананасовая!

— Ананасовая? — он наклоняется к ней, делает вид, будто вдыхает аромат у её щеки.

— Вкусно пахнешь. В следующий раз возьмёте меня?

— Возьмём! — смеётся дочка.

Я стою рядом, слушаю их разговор и ощущаю, как что-то тяжёлое и холодное сползает по позвоночнику. Лёня с Надей ладит лучше, чем кто-либо.

И это пугает.

Поднимаемся в лифте. Лёня держит пакеты, Надя болтает без умолку, а я стараюсь не смотреть на него.

Возле двери Астахов задерживается:

— Замок поменяла? Старый-то нормально работал.

— Прокудин поменял, — машинально отвечаю. — Не знаю зачем.

Он усмехается.

— Да понятно зачем: чтобы у него ключ был от вашей квартиры. Ну и ещё кое для чего… — загадочно бормочет Астахов, стараясь, чтобы Надя не уловила суть разговора.

Делаю вид, что не услышала. Открываю дверь, Лёня проходит первым, ставит пакеты на пол. Действует так, будто всегда жил здесь.

Надя снимает сапожки, бежит в свою комнату. Лёня идёт на кухню, достаёт из пакетов продукты, включает чайник. Я стою у стены, будто пришла в чужой дом.

Бесцеремонность Лёни напрягает. Не меньше, чем его хмурый вид.

— О чём ты хотел поговорить? — сажусь за стол и сцепляю руки в замок.

— Хочу кое-что тебе рассказать. И показать. Ты много не знаешь о своём бывшем муже.

Раздражённо тяну:

— Опять... Лёнь, оставь Назара в покое. Лучше расскажи, зачем ты его подставил — перевёл корпоративные деньги на его счёт?

— Шутка юмора! Это была шутка, Ник. А вот то, что делает твой Назар, шуткой не назовёшь. Пошли! — он хватает меня за руку и поднимает со стула.

Он ведёт меня в спальню. Поднимается на цыпочки, достаёт с верхнего шкафа коробку с детскими вещами. Открывает.

Я вижу круглый вырез сбоку. Астахов вытаскивает оттуда маленький блестящий предмет — чёрная линза, тонкий провод. Камера.

Мир рушится.

Я делаю шаг назад, прижимаю ладонь к груди.

— Что… что это?

— Не догадываешься? Прокудин следит за тобой, — произносит он медленно, смакуя каждое слово. — Пошли!

Мы идём в ванную. Лёня снимает вентиляционную решётку. Достаёт ещё одну камеру. Её крошечный объектив смотрит прямо на меня.

Меня качает от ужаса. Хватаюсь за раковину, вода в кране начинает журчать. Сама не помню, как открыла. Холод сковывает пальцы. Мир дрожит.

— Когда он успел? Он заходил пару раз, но… я всегда была дома.

— Наверное, когда менял замки, — деловито бросает Леонид. — Удобно, правда? Вроде и не живёт с вами, а всё про вас знает. Каждый твой шаг, каждое слово ему известны. Не удивлюсь, если и телефон прослушивает, и в курсе всех твоих перемещений по Москве

Закрываю воду, умыв лицо. Астахов кладёт на моё плечо ладонь.

— Вероника, теперь ты понимаешь, что он опасен?

Качаю головой. Не могу поверить, что Прокудин додумался до подобного.

— Назар не такой.

Астахова бесит моя вера в бывшего мужа:

— А какой? Ты шесть лет его не видела! Думаешь, он забыл, как ты сбежала от него? Считаешь, он не мечтал отомстить?

Хватает меня за локоть. Взгляд колючий, почти безумный.

— Сегодня камеры, завтра прослушка, а послезавтра мешок на голову и подвал! Этого хочешь?!

Я вырываюсь.

— Замолчи! Ты меня пугаешь!

Но слова уже осели под кожей. Пульс рвётся в горло. В голове одна картина страшнее другой.

Лёня продолжает, чуть мягче, почти жалостливо:

— Вот увидишь, Прокудин лишит тебя родительских прав и заберёт Надю. Обвинит в аморальном поведении, жестоком обращении с ребёнком, ещё что-нибудь придумает, адвокатов наймёт, но ты потеряешь дочь.

Меня трясёт. С одной стороны, я не могу полностью доверять Астахову. Он спит и видит, как бы лишить Назара должности. А с другой — вот они, камеры. Доказательство того, что Прокудин за мной следит.

Мысли в голове путаются, тревога и страх лишают меня способности критически оценивать ситуацию. Я всё глубже погружаюсь в панику.

Возможно, Назар реально преследовал Шубину: дыма без огня не бывает. А теперь взялся за меня.

Но я не позволю бывшему мужу разрушить мою жизнь.

И забрать дочь.

Надю он не получит!