Бывшие. За пеленой обмана

Глава 28

Назар

Вечер постепенно сжимается холодом. Конец сентября — тот самый, когда воздух уже пахнет мокрой листвой и дымом, а от асфальта поднимается пар. Лужи отражают неоновые вывески и фары.

Везу Нику домой. Паркуюсь во дворе. На наше счастье, даже нашлось свободное место недалеко от подъезда.

Ника впереди на пассажирском сидит как тень, прижавшись виском к стеклу, будто хочет исчезнуть.

Плечи дрожат то ли от холода, то ли от страха. Глаза потухшие, ресницы слиплись от слёз. Руки вцепились в ремень безопасности, костяшки белые.

Меня самого трясёт, хотя в машине тепло.

Стараюсь не смотреть на неё — больно.

Каждый её вздох — будто ножом по моему сердцу.

Глушу мотор, остаюсь сидеть неподвижно ещё несколько минут.

Тишина в салоне почти звенит. Внутри пульсирует комок из злости, бессилия и тревоги.

И тут — звонок. Громкий звук телефона из сумки Вероники вспарывает воздух.

Она дёргается, достаёт телефон, смотрит на экран и… бледнеет.

— Назар… это он. Астахов, — поднимает на меня расширенные глаза и моргает мокрыми ресницами.

Я чувствую, как в теле напрягается каждая мышца.

— Бери трубку, ставь на громкую связь. Только не спугни его.

Она кивком подчиняется. Голос у Вероники дрожит. Она настолько напугана, что не может взять себя в руки.

— Да. Слушаю.

— Вероника, Надя у меня, — говорит Астахов ровно, почти без эмоций. И от этого ещё страшнее. Будто он уже и не человек, а робот. Машина, не имеющая сердца.

— Если хочешь получить её обратно, скажи Прокудину, чтобы забрал заявление из полиции. Я верну ребёнка, как только получу гарантии, что расследование против меня прекращено.

Я слышу каждое слово и чувствую, как во мне всё закипает. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Вероника едва не роняет телефон, губы трясутся, лицо искажено болью. Она глубоко вдыхает, слёзы потоком льются из глаз и начинает кричать в трубку:

— Лёня, при чём здесь моя дочь?! Верни мне моего ребёнка!!!

Но Астахову абсолютно плевать на её чувства. У него есть цель, и для достижения он использует любые средства,

— А ты считаешь, у меня есть другие рычаги давления? — холодно отвечает. — Вообще-то, я из-за тебя вляпался во всё это дерьмо. Поэтому собери себя в кучу и действуй!

— Где Надя?! — от крика голос бывшей жены срывается.

— С ней всё в порядке. Играет с новой куклой. Но уверен, скоро начнёт проситься домой. Не заставляй её страдать, Ника. Позвони Прокудину.

Короткие гудки. Тишина. Он нажал на телефоне отбой, а будто взорвал пространство.

Рука Ники падает на колени, как отрубленная.

— Я всё слышал, — выдавливаю сквозь зубы. Челюсти сводит так, что едва могу говорить. — Паскуда! Да я размажу эту тварь! Удавлю своими руками!

Она смотрит на меня, глаза красные, бешеные, как у загнанного зверя, в них плещется безысходность.

— Назар, я тебя умоляю! Поехали в полицию, забери заявление! Это наша дочь. Я хочу, чтобы он вернул её сегодня! Сейчас! Назар, пожалуйста!

Сжимаю руль. Мне-то понятно, что одним заявлением дело не обойдётся. Шантажисты, увидев слабость и покорность жертвы, требует бОльшего.

— Ника, идти на поводу у шантажиста — заведомо проигрышный вариант. Сегодня он хочет заявление, завтра — десять миллионов и вертолёт.

Она взрывается.

Неожиданно и ярко.

— Прокудин!!! СУКА!!! Верни мне дочь! — колотит меня маленькими кулачками по плечу. Кричит во всё горло. Наверное, нас слышно на весь двор. — Пока тебя не было, мы жили нормально! Стоило тебе появиться — и всё рухнуло! Верни Надю!!! Заклинаю тебя!!! Или я… или мы…

Вероника растрепалась, волосы хлещут её по лицу, но она ничего не замечает.

Ей нужно только одно: чтобы я завёл машину, и мы поехали в полицию.

Она начинает стучать по приборной панели, хватается за руль, дёргает его со всей силы. Я пытаюсь удержать её руки, успокоить. Но она продолжает захлёбываться криками.

— Ника, хватит!!! — хватаю её за плечи, прижимаю к себе. — Остановись, детка…

У меня у самого внутри атомный взрыв. Наблюдать, как твоя женщина сходит с ума, — страшно.

Вдруг она замолкает. Как будто воздух кончился. Рот приоткрыт, дыхания нет. Глаза расширяются, зрачки чернеют. Лицо белеет, как снег.

— Ника?! — я в ужасе.

Господи, что это ТАКОЕ?! Ей плохо? Обморок? Сердечный приступ?

Она хватается за грудь, сжимает ладони у сердца, глаза блуждают — пустые, испуганные.

— Ника! Чёрт, дыши! — трясу её за плечи. — Дыши, твою мать!

Крики вырываются сами. Страх подступает к горлу.

Если она сейчас умрёт, я сдохну следом!

Сбоку появляется женщина с тойтерьером.

— Мужчина, я врач! — стучит в стекло.

Открываю дверь со стороны Вероники.

— Жене плохо! Вы можете помочь? — с надеждой смотрю в глаза незнакомки.

Она быстро наклоняется к Нике, расстёгивает пальто.

— Она плакала? Стресс? Похоже на паническую атаку.

Разматывает пакет, приготовленный для собаки. Расправляет, дунув него, а затем уверенно надевает на рот и нос Ники.

— Дышите. Медленно. На четыре счёта вдох. На четыре — выдох. Слушайте мой голос. Только мой голос и больше ничего. Один, два, три, четыре. Теперь выдох…

Вероника судорожно втягивает воздух. Грудь ходит мелко, потом ровнее. Цвет возвращается на щёки, они розовеют.

— Умница, молодец, — мягко говорит доктор. — Осторожно, выходите из машины.

Я уже стою рядом, помогаю Нике вылезти из салона. Она шатается, ноги подгибаются, будто сделаны из пластилина. Всё тело мягкое, словно внутри нет каркаса: кости растворились.

Держу за талию — чувствую, как она вся дрожит.

— Голова кружится? — спрашивает врач.

— Да… и всё плывёт… Мне кажется, я умираю, — шепчет бледными губами.

— Ничего, девонька, это не конец. Просто паническая атака. Первый раз?

— Да. Не было раньше… — она переводит взгляд на меня, бледная, уставшая. — Раньше со мной рядом мужа не было. А теперь есть…

Её слова врезаются прямо под рёбра. Ножом. Длинной рапирой. Протыкают меня насквозь.

Я молчу. Потому что не знаю, чем дышать — злостью, виной или страхом…

Я стою у машины, Вероника опирается на меня: её ноги подгибаются, идти не может.

Женщина-врач говорит спокойно, будто о ком-то третьем:

— Её нужно напоить горячим сладким чаем и уложить в постель. Согреть руки и ноги, восстановить кровообращение. Я оставлю дома собаку, возьму лекарства и поднимусь к вам. В каком доме и квартире вы живёте?

Называю адрес доброй самаритянке.

— О, так мы соседи! Я в этом же доме, только в первом подъезде живу, — улыбается она.

На секунду в груди теплеет: будто сам Бог послал рядом человека, способного помочь.

Вероника едва держится. Силы будто вытекли из неё вместе со слезами.

Под пальцами ледяная кожа, хрупкое тело, обмякшее, как после долгой болезни.

Я подхватываю её на руки. Жена лёгкая, будто ребёнок. Но смотреть на неё больно: лицо бледное, губы посинели.

Ветер свистит между домами, шуршит сухими листьями, будто шепчет: «Ты мудак, Прокудин, это всё из-за тебя…»

А я бережно несу свою ношу, глядя перед собой остекленевшими глазами и сжав зубы.

Ника замирает, уткнувшись носом в моё плечо, и от этого прикосновения внутри что-то хрустит.

Я сам весь в напряжении, но держусь. Сейчас нельзя показывать страх — если сорвусь я, сорвётся всё.

В подъезде пахнет бетонной пылью и краской, кто-то из соседей делает ремонт. Поднимаюсь к лифту, нажимаю локтем на кнопку. Вероника шевелится, пытаясь выскользнуть из рук.

— Сиди! — командую резко.

Она затихает, а у меня сердце бухает в висках.

Около квартиры ставлю её на ноги. Достаю ключи из кармана.

Естественно, я взял дубликат, когда меняли замки.

А почему нет? Я же собирался жить с ними…

В квартире тишина, зловещая, вязкая.

Скидываю ботинки, усаживаю Веронику на пуфик. Она покорно сидит, уставившись в пол. Молния на сапогах застряла, я аккуратно тяну её вниз — пальцы дрожат. Сапоги влажные, подкладка холодная.

— Потерпи, — шепчу, не узнавая собственного голоса.

Она не отвечает. Только плечи мелко дрожат. Снимаю пальто, под ним тонкий свитер, прилипший к телу. Руки ледяные.

Ника медленно поднимается, держась за стену. Пока я раздеваюсь, доходит до спальни, ложится на кровать поверх покрывала.

На тумбочке стоит фотография, где они с Надей смеются. У обоих волосы заплетены в две косички, и я замечаю, как они похожи. В груди начинает таять глыба льда, и я боюсь, что меня сейчас затопит нежностью…

Вероника тоже смотрит на снимок — и вдруг срывается. Плач тихий, детский, пронзительный.

Я стою в дверях и не знаю, куда деть руки.

Желание одно: уйти, скрыться, не видеть, как ей плохо, потому что самого наизнанку выворачивает…

Бегу на кухню, включаю чайник. Ищу по шкафам заварку. Нахожу коробку с пакетиками, на которой нарисована какая-то трава. Читаю: «Чай с мятой».

Ладно, сойдёт.

Бросаю в кружку пакетик, заливаю кипятком. Сахара нигде нет. Нахожу банку мёда в шкафу и щедро добавляю две ложки.

Чай горячий, пахнет мятой и мёдом.

Возвращаюсь в спальню. Вероника лежит на боку, лицо мокрое.

— Выпей, тебе станет легче, — помогаю приподняться.

Она обхватывает чашку двумя ладонями. Руки дрожат так, что чай проливается на пальцы и одежду.

Фиксирую кружку, помогаю сделать пару небольших глотков.

— Назар… верни мне дочь. Пожалуйста… Отправляйся в полицию. Я справлюсь сама.

— Да, — выдыхаю. — Да, полиция…

Слова звучат растерянно, но я хватаюсь за них, как за спасательный круг.

Достаю из кармана визитку следователя, набираю номер.

— Вадим Алексеевич, это Прокудин. Объявился похититель. Он только что звонил на номер моей жены. Сможете отследить, откуда был звонок?.. Спасибо. Жду.

Вероника слушает, но не смотрит. Ложится обратно, отворачивается к стене.

— Ненавижу тебя, Прокудин, — шепчет. — Если с дочерью что-нибудь случится… я тебя убью.

И я не спорю.

Наверное, я это заслужил…

Через двадцать минут приходит соседка-врач с аптечкой в руках.

Раздевается, проходит в спальню.

— Ну как вы? — обращается к безучастной Веронике.

Та разворачивается, покорно садится:

— Да, всё хорошо.

Доктор измеряет давление, слушает пульс. Смотрит на Нику и качает головой.

— Сейчас поставлю укол, уснёте, а когда проснётесь, станет лучше, — шепчет она.

Я стою в дверях, наблюдаю за манипуляциями врача. После укола Вероника засыпает почти мгновенно. Её дыхание выравнивается, бледность уходит.

— Спасибо вам, — говорю женщине. — Вы можете посидеть с ней хотя бы час? Я позвоню матери Вероники, она или сестра приедут. У нас… пропала дочь. Мне нужно в полицию.

Соседка кивает:

— Идите. Я побуду с ней, сколько нужно. Не волнуйтесь.

— Спасибо, — глухо отвечаю.

На площадке, пока жду лифт, звоню матери Ники.

— Надежда Александровна, здравствуйте! Это Назар. Можете приехать побыть с Вероникой или прислать Алису? Она дома. Спит. С ней сейчас врач, — говорю виновато. — У Ники нервный срыв, я боюсь оставлять её одну.

Женский голос дрожит в трубке. Тёща плачет, и я понимаю, что сиделка из неё никакая.

Она сокрушается по поводу произошедшего, но я не даю себе права слушать. Мне нужно бежать.

— Пусть приедет Алиса, — настаиваю.

— Да… Да… Хорошо… Сейчас отправлю Алисочку, — обещает тёща.

Двери лифта открываются, захожу внутрь и в зеркале кабины вижу свою не самую лучшую версию: глаза покрасневшие, ворот рубашки расстёгнут, лицо каменное.

Пытаюсь вдохнуть, и не получается. В груди жжёт калёным железом, сердце сбивается с ритма. Пальцы сами сжимаются в кулак.

«Кому ты вообще нужен, мудак? Даже дочь не смог уберечь…» — голос внутри звучит, как речь прокурора на суде.