Бывшие. За пеленой обмана

Глава 29

Назар

К отделению подъезжаю на автопилоте. Внутри — гул, запах кофе, резкие голоса.

— Группа на выезде, ждите, — говорит дежурный.

Я хожу по коридору, пока не появляется Андрей Семёнович, отец Вероники. Серое пальто, усталое лицо, в глазах — тревога и злость.

— Что хотел этот Астахов? — спрашивает сразу.

— Чтобы я забрал заявление, и компания сняла с него все обвинения. Взамен обещал вернуть Надю.

Бывший следователь медленно кивает, потом смотрит на меня так, будто видит не человека, а ошибку природы.

— Ясно. Примерно так и думал. Назар, я тебя прошу — оставь девчонок в покое. Веронике понадобилось три года, чтобы прийти в себя, а ты снова всё разрушил.

— Нет. Я люблю Нику. И Надю. Хочу жить с ними, — выдыхаю, уставившись в стену.

— Я! Я! Я! — он повторяет мои слова с усталой горечью. — Подумай хоть раз не о себе. От твоих «хотелок» никому не стало лучше. Последний раз прошу: дай Веронике жить спокойно.

— А если нет? — спрашиваю глухо.

Он чуть щурится:

— Если нет… мы поговорим в другом месте.

Выходит покурить, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре.

Время тянется медленно, сидеть и ждать среди снующих людей невыносимо.

Мне тошно от самого себя.

Смотрю в стену, а перед глазами записка Вероники, которую нашёл на столе шесть лет назад…

Где я оступился?

Когда всё пошло под откос?

Отец Вероники возвращается, но садится подальше и достаёт телефон, читает новости, на меня не обращает внимания.

Похоже, мы снова по разные стороны баррикад…

Через час двери распахиваются — двое оперативников ведут Астахова. Следом вбегает Надя. С ней женщина в полицейской форме, девочка держит в руках куклу и сияет:

— Дедуля, смотри! Дядя Лёня купил!

Андрей Семёнович обнимает её, глаза блестят от влаги, но его взгляд мгновенно находит меня. Между нами короткий вздох и непримиримое противоречие: он знает, что я не отступлюсь.

Астахова проводят мимо. Капюшон на голове, лицо грязное, будто его мордой по асфальту повозили. Подбитый глаз, кровь под носом. Кто-то уже приложил руку.

Резко вскакиваю и бросаюсь к нему, чтобы зарядить кулаком в эту ненавистную рожу. Но оперативник преграждает путь, закрывает преступника спиной:

— Не надо. Он своё получил.

Рявкаю:

— Надеюсь, этот поддонок не выйдет из тюрьмы живым!

И тут Надя замечает меня:

— Папа! Дедушка, пусти! Там мой папа!

Она вырывается, бежит ко мне, и я подхватываю её на руки.

Маленькие ладошки обнимают меня за шею. Тонкие волосы щекочут лицо.

— Наденька… моя девочка… — шепчу, прижимая к груди. — Как же я по тебе скучал!

Прижимаю к себе это сокровище и понимаю, что больше не смогу отпустить. Дочь — часть меня. Орган, без которого я не выживу.

— Пап, ты ведь больше не бросишь меня? Никогда-никогда? — смотрит своими голубыми глазёнками мне прямо в душу. И меня прошивает током с головы до пяток: невозможно врать, когда на тебя ТАК смотрят.

— Никогда, — отвечаю. — Обещаю, малышка.

Андрей Валерьевич смахивает скупые мужские слёзы. Кажется, он понял: воевать со мной не получится, потому что это причинит боль Наде.

А я чувствую, как всё во мне ломается, когда Надя кладёт голову мне на плечо и тихо шепчет:

— Отвези меня к маме, я спать хочу.

В горле ком, голос сел, говорить невозможно. С усилием выталкиваю из себя слова:

— Конечно, доченька. Сейчас поедем…

Ночь. Я снова в квартире Вероники. Она спит.

Алису забрал отец. Я укладываю Надю в детской, накрываю одеялом. Девочка тут же засыпает, сжимая куклу.

Сажусь в спальне на краешек кровати, смотрю на спящую Веронику. Свет из окна падает на её лицо, усталое, бледное.

Вспоминаю камеры. Достаю коробку со шкафа — пусто. В ванной снимаю вентиляционную решётку — пусто и там. Астахов всё подчистил.

Мерзкий гадёныш!

Ладно, с этим завтра. Главное — дочь рядом.

Заглядываю в детскую: Надя спит, положив под щёку ладошку.

Такая маленькая, хрупкая, родная…

Понимаю, что завтра придётся поговорить с Жанной.

Объяснить ей, что ребёнку я нужнее, чем взрослой женщине.

Что я не могу больше жить врозь с собственной кровью.

На улице шелестит ветер, гонит по асфальту сухие листья.

Осень. Холод. И впервые за долгое время — крошечное чувство тепла внутри.

Потому что Надя дома...

Потому что Вероника простила…

И потому что я рядом с ними...

Навязчивый утренний звонок пробивается сквозь дремоту. Будильник или телефон? Звук противный, будто сверло приставили к виску.

Я морщусь, не открывая глаз. Телефон где-то рядом, но я не беру — слишком рано. И вдруг женский голос, тихий, сонный:

— Да, слушаю...

Распахиваю глаза. Вероника схватила с тумбочки мой айфон, перепутав спросонья.

Она держит телефон у уха, волосы растрёпаны, на щеке отпечаталась подушка.

В полумраке её лицо кажется уязвимым, почти детским.

— Кто это? — спрашивает она в трубку.

— Где Назар? — резкий, тревожный женский голос на другом конце.

Я узнаю его сразу, но молчу. А смысл теперь вырывать трубку и доказывать благоверной, что меня здесь не было?..

— Назар спит, — спокойно отвечает Вероника.

— А вы кто такая? — в голосе Жанны режущая сталь.

— Я? Его жена, — отвечает Ника и чуть приподнимает подбородок. — А вы?

— Надо же... забавно. Я тоже его жена. Вероника, полагаю? Что ж, этого следовало ожидать. Когда проснётся, передайте Назару, что меня сегодня выписывают. Пусть подъедет в больницу к двум.

— Хорошо, передам, — с олимпийским спокойствием отвечает. Похоже, успокоительное всё ещё действует…

— Будем делить одного мужа? Вам как удобнее — спать с ним по чётным или по нечётным числам? Я не суеверная, мне всё равно, — язвит моя законная супруга.

— Жанна, не волнуйтесь, — мягко отвечает Вероника. — Мне ваш муж не нужен. Он всё объяснит. Его ночёвка здесь — вынужденная мера. И... выздоравливайте.

Она сбрасывает звонок, кладёт телефон на тумбочку и оборачивается.

Наши взгляды встречаются. Вероника нервно сглатывает. Я слежу за тем, как бледнеет её лицо.

Не двигаюсь. Просто смотрю.

Молчу долго. Слишком долго.

Вероника не выдерживает первой:

— Прости. Я не знала, что это она. Машинально взяла телефон с тумбочки. Думала, этой мой.

Хрипло усмехаюсь:

— Всё нормально. Хоть кто-то сказал ей правду.

Она садится, натягивает одеяло до подбородка. Глаза потемнели, руки дрожат. Мне становится жаль эту девушку, изображающую из себя взрослую женщину.

Ника всегда была хрупкой, нежной, но пыталась выглядеть сильной и волевой. Чего ей это стоило, показала паническая атака.

Не надо изображать того, кем ты не являешься. Это слишком дорого обходится нервной системе.

И одновременно я злюсь на себя.

За то, что по моей вине она прошла через всё это…

Поднимаюсь с кровати. Пол холодный, сквозняк пробирает до костей. Я вечером приоткрыл окно, чтобы в комнате было больше воздуха.

Сажусь на край, стягиваю брюки с кресла, одеваюсь молча.

— Ты всё решил? — спрашивает она, глядя в пол.

— Да, — коротко и резко. Затем мягче: — Мне уже плевать, что будет с Жанной и с её матерью. Я помогу: врач, сиделка, деньги, если нужно. Но жить там не буду.

Вероника поднимает взгляд. В её глазах страх и облегчение.

— А если она... не отпустит?

— Тогда останется без помощи. Я вчера понял, как много потерял.

Она шепчет:

— Не говори так.

Касаюсь её плеча осторожно и нежно.

Она не дёргается, не сопротивляется, сама наклоняется ко мне.

Накрываю ртом её горячие губы и пью самый желанный, самый сладкий нектар из уст своей любимой женщины.

Держу рукой за затылок и тяну к себе, но Вероника упирается ладошками в грудь:

— Не надо, Назар. Не сейчас…

И это обещание наполняет энергией, будто меня подключили к розетке. Внутри фейерверк эмоций.

Простила…

Приняла…

Я покорно встаю, одеваюсь и выхожу из спальни, пообещав Веронике:

— Вернусь вечером. Приготовь место в шкафу для моих вещей, пожалуйста. Сегодня у тебя выходной и у Нади тоже. Отдыхайте, девочки!

— Надя дома?! Ты её привёз?!.. — голос Ники дрожит и она, пошатываясь от слабости, встаёт с кровати и идёт в детскую.

Следую за ней, чтобы едва не сдохнуть оттого, что происходит дальше.

Вероника падает на колени, берёт в руки ладошку дочери и начинает целовать каждый пальчик, орошая слезами и пугая ребёнка громкими всхлипами.

Надя открывает глаза:

— Мама! Мамочка, не плачь…

Дочь тоже начинает хныкать, не понимая, что это слёзы радости.

А я, как трус, разворачиваюсь и сбегаю, потому что сердце готово разорваться. Боль в груди такая, будто меня вот-вот настигнет инфаркт.

Нет уж, я ещё хочу пожить…

Я нужен своим девчонкам…

День пасмурный, вязкий. Дождь собирается, но никак не начнётся. Воздух пропитан напряжением, будто мир ждёт, чем всё закончится.

В больнице пахнет антисептиком. Жанна в палате сидит в кресле у окна.

Бледная, губы поджаты, взгляд колючий. На ней серое пальто, тонкий шарф. Холодная, как мрамор.

Ждёт меня.

— Приехал? — бросает презрительно, окинув меня с ног до головы злым взглядом. — Неужели совесть проснулась?

— Не начинай, — устало отвечаю.

— Я и не заканчивала. Значит, ты ночевал у этой своей?

Сверлит глазами, будто это может изменить то, что случилось.

— Так надо было, — сухо отвечаю и поднимаю сумку, что стоит около кровати.

— Кому надо? Ей? — никак не унимается.

— Хватит. Пошли! — резко прерываю этот допрос и подставляю ей локоть, помогаю встать.

До машины идём молча. Надеюсь, Жанна обиделась и умолкла.

Но не изобрели иного средства, кроме кляпа, которое могло бы заткнуть женщине рот.

— Ты обещал, что останешься. Не только мне обещал, Прокудин. И что же? Наврал? Всех обманул?

Я стискиваю руль.

— Жанна, хватит. Мы разводимся. Точка.

Она поворачивает голову, смотрит прямо — остро, в упор:

— Значит, твои слова ничего не стоят?

— Думай как хочешь. Я буду рядом, если потребуется. Помощь с деньгами, врачами, с документами, вопросы с недвижимостью. Всё что угодно… Но жить я буду в другом месте.

Она сжимает пальцы на коленях. Белые костяшки проступают через кожу.

— Ты меня бросаешь, потому что я теперь бесплодна. Не женщина. Не могу родить. Конечно, там у тебя готовый ребёнок и здоровая изголодавшаяся баба в постели. Понятно же, что ты выберешь!

Я резко торможу у перекрёстка, поворачиваюсь:

— Жанна, ты никогда не хотела детей. Я и не рассчитывал, что ты родишь. О чём тут говорить? Наш брак изначально был договорным, взаимовыгодным и не долгосрочным. Вспомни? Я свои обязательства выполнил. Твой отец свои — тоже. Нас больше ничего не держит рядом. Давай расстанемся друзьями. У тебя есть деньги, свобода, начти новую жизнь? Открой галерею, как мечтала. Путешествуй. Живи в своё удовольствие!

Она отворачивается к окну.

— Прокудин, — её голос срывается, — ты подонок. Я тебя ненавижу! Ты мне жизнь сломал!

Я усмехаюсь. Второй день подряд слышу эти слова. Вчера — от Вероники. Сегодня — от Жанны.

Но Жанна принимает мою усмешку за издёвку.

Её зрачки расширяются, дыхание становится частым.

— Тебе ещё и весело, да? Ну уж нет! Надеюсь, нас похоронят вместе…

Она резко хватает руль, крутит его в сторону.

Мир переворачивается.

Шум. Свет фар встречной машины. Скрежет тормозов. Вкус крови во рту.

А потом — темнота…