Бывшие. За пеленой обмана

Глава 24

Назар

Вечер накатывает, как тёплая, но тяжёлая волна. Дом встречает меня тишиной — вязкой, густой, как липкая смола деревьев.

Разуваюсь, стаскиваю галстук — он душит. Не галстук, а удавка. Или… сама жизнь, затянутая тугой петлёй, в которую я зачем-то залез по доброй воле.

Жанна как этот галстук. Красивая, дорогая, обвивающая, пока не начнёшь задыхаться.

Прохожу в спальню. Кровать не заправлена. На прикроватной тумбочке лежит наполовину пустой блистер обезболивающих, стакан с недопитой водой.

В груди ёкает тревога. Что-то не так.

Беру телефон, набираю жену. Долгие гудки, Жанна снова не берёт трубку.

В груди поднимается злость, сжимает горло. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками.

Надо что-то решать. Я обещал Веронике.

Две недели — срок, который я сам себе назначил. Две недели, чтобы разрубить этот узел.

После — только бумага с печатью и подписью. Через четырнадцать дней у меня должно быть свидетельство о разводе. Но как сказать Жанне?

Как объяснить, что устал? Что не люблю? Что хочу вернуться к бывшей жене и дочери?

Перед глазами встаёт её лицо. Холодное, с вечной надменной складкой у губ.

Они с матерью обвинят меня в подлости, жестокости, чёрствости, неблагодарности. Эти вопли будет слышать вся Москва, и не факт, что партнёры не отвернутся.

А уж про Ройзмана вообще молчу. Он просил присмотреть за женщинами, и я пообещал…

Экран телефона вспыхивает. Высвечивается фамилия Решетов.

— Привет, Алексей, — мой голос звучит глухо. — Что-то удалось выяснить?

— Привет. Ну… в общем, да. Твоя жена не беременна, Назар. Две недели назад она была у врача — поликистоз яичников. А сегодня её прооперировали. Она не сможет иметь детей.

На секунду всё вокруг перестаёт существовать. Слова обрушиваются, как бетонная плита.

Только этого не хватало! Не сможет иметь детей…

Встаю, опираюсь рукой о подоконник, смотрю невидящим взглядом в стекло.

Что ж, как я и предполагал, Жанна солгала.

Врала, играла, держала меня у горла.

Но и не сказала, что больна.

— Спасибо, Алексей, — выдыхаю. — Можешь адрес больницы сбросить? Она трубку не берёт.

— Конечно. Сейчас пришлю.

— И сумму напиши. За хлопоты. Ты мне очень помог.

— Хорошо.

Сбросив звонок, хватаю пиджак. Портмоне. Ключи. Телефон. Двигаюсь на автопилоте.

Подземный гараж пахнет бензином и одиночеством. Кроме меня, здесь никого нет.

Аккуратно выезжаю, шлагбаум поднимается медленно, словно не хочет меня выпускать с территории дома.

За стеклом мелькают огни улиц, лица прохожих, светофоры. Всё в молочной дымке мыслей. А они — как рой надоедливых мух, кружатся и кусают.

Не знаю, пустят ли в больницу. Наверняка уже поздно. Но я должен её увидеть.

Жанна, конечно, не любимая женщина, но она человек, с которым я прожил часть жизни. Не прощу себе, если с ней что-то случилось.

Снова звонок на телефон. Втыкаю наушник. Тёща — вестница очередного апокалипсиса.

Ну, давай, вываливай свои претензии к зятю.

— Назар! — голос Ларисы Петровны дрожит. — Вот не зря говорят, что беда не приходит одна. Жанна в больнице, на скорой увезли. Прооперировали. Чуть не умерла, моя девочка!

Я сжимаю руль так, что белеют пальцы. Ничего нового я не услышал, но противно оттого, что жена позвонила не мне, а матери…

— Почему мне не сообщили?

— Я сама не знала. Мне врач позвонил, какой-то Ильин. Жанна указала мой номер. Сказал, что оба яичника пришлось удалить. Сейчас ждут результаты гистологии.

Как же так, Назарушка? Значит, внуков я никогда не увижу? Володя не дожил, и мне не дожить, на руках не подержать, не понянчить…

Она плачет. Горько, отчаянно, в трубке хлюпает воздух. Раздаётся тихий вой.

А я молчу. Во рту вкус металла, будто кровь.

Проклятье!

Почти физически чувствую, как захлопывается железный капкан. С металлическим лязганьем, звоном в ушах, содроганием искалеченного тела.

Слова Ларисы Петровны бьют по мне невидимой плетью: «Внуков не увижу».

Чувствую себя виноватым. Как будто это я сделал Жанну бесплодной.

Если уйду сейчас — буду чудовищем. Если останусь — утону окончательно.

Рука сжимает руль, плечи ломит от напряжения. Сквозь стекло фары режут дождь: он начинается внезапно, мелкий, колючий.

В голове звучит только одно: дверь ловушки захлопнулась.

И выхода нет.

Но я всё равно еду. Потому что, чёрт возьми, я должен увидеть её и поговорить.

У меня только две недели. Четырнадцать грёбаных дней, чтобы исправить ошибку прошлого и получить шанс на счастье.

Двор больницы встречает запахом сырости. Ночь тусклая, вязкая, фонари выхватывают из темноты асфальт и мокрые кроны.

Бросаю машину у крыльца, выхожу под дождь. Воротник тут же промокает, но мне всё равно.

В вестибюле тусклый свет, запах антисептика, кофе и чего-то ещё — больничного, холодного, до боли знакомого.

У стойки сонная медсестра лет тридцати пяти. Полненькая, с круглыми щеками и густыми бровями, не знающими пинцета:

— Вы к кому?

— Добрый вечер. Мою жену сегодня привезли к вам на скорой и прооперировали. Я ничего не знал.

— Посещения закончились.

— Понимаю, — голос звучит хрипло, почти угрожающе. — Но мне нужно убедиться, что с ней всё в порядке.

Медсестра смотрит поверх очков, вздыхает. Назовите фамилию, посмотрю в списках. Она быстро находит Жанну. Да, на третьем этаже в отделении гинекологии. Вам повезло, её лечащий врач сегодня на дежурстве.

Набирает внутренний номер. Через несколько минут из-за стеклянной двери появляется мужчина лет сорока — в белом халате, с измученным лицом.

На груди бейдж: Ильин И.В., хирург.

— Добрый вечер! — здороваюсь поспешно.

— Назар Сергеевич? — уточняет он, протягивая руку. — Да, я оперировал вашу жену.

Киваю.

— Как она?

— Состояние средней тяжести. Операция прошла без осложнений. Мы удалили оба яичника… — он делает паузу, будто взвешивает слова. — Ткани были поражены полностью. Мы отправили материал на гистологию, результаты будут только через пару дней.

Провожу рукой по лицо, будто пытаюсь стереть страх, вину и усталость.

А врач продолжает:

— Мне жаль, но детей у вашей супруги, к сожалению, не будет.

Слова будто снова проходят сквозь меня ножом.

— Она в сознании? — тихо спрашиваю.

— Да. Слабая ещё после операции, но пришла в себя. Я сегодня дежурю, можете к ней зайти. Только недолго, — мягко добавляет врач. — Ей нужен покой. И положительные эмоции.

— Спасибо, — с трудом выдавливаю из себя благодарность.

— Наташа, пропусти Назара Сергеевича, — медсестре.

А потом в мою сторону:

— Наденьте бахилы, накидку, маску и шапочку.

Пухленькая Наташа выдаёт мне стерильное обмундирование в запаянном пакете. Натягиваю на себя всё, что полагается. И получив от медсестры инструкцию на словах, прохожу за стеклянную дверь.

Врач уже ушёл и мне самому придётся искать жену.

Длинный коридор пахнет хлоркой и страхом. Лампочки под потолком мерцают, как в старом фильме.

Я иду по нему почти бесшумно. Поднимаюсь по лестнице. Дверь на третьем этаже с номером палаты приоткрыта.

Внутри полумрак. На тумбочке мигает аппарат, тихо капает система. Жанна лежит на спине. Лицо бледное, как мел. Щёки впали, под глазами тень. Даже волосы кажутся тусклыми, безжизненными.

Я стою на пороге и не могу сдвинуться с места. Все злые слова, что крутил в голове по дороге, рассыпаются прахом.

Хотел обвинить, крикнуть, вытряхнуть из неё правду…

А теперь просто смотрю. На женщину, что ещё недавно блистала в обществе, красовалась на обложках журналов, слыла иконой стиля, а теперь напоминает серую, безжизненную оболочку от того яркого образа…

Она медленно открывает глаза, будто боится света.

— Назар… — еле слышно, шёпотом. Губы дрожат. По щеке скользит слеза и падает на подушку. Жанна пытается сесть, опирается руками о края кровати, у неё ничего не получается.

Подхожу, осторожно приподнимаю её спину, подтягиваю к изголовью кровати, подложив подушку. Затем беру стул и сажусь рядом.

Лекарство в капельнице почти закончилось.

— Позвать медсестру?

— Не надо, я сама.

Жанна нажимает кнопку на стене. Через минуту в палату входит медсестра.

— А это что у нас за ночные гости, — недовольно кривит губы строгая девица в розовом больничном костюме и шапочке. На лице маска, большие очки, волосы полностью скрыты головным убором. Даже не понять, как она выглядит в реальной жизни.

— Это мой муж, — шепчет бледными губами Жанна

— Мне Ильин разрешил на пять минут зайти, — тут же довожу до сведения медсестры информацию о договорённости с врачом.

Она снимает систему, откатывает к окну.

— Ладно. Только пять минут, не больше, — строго ограничивает меня во времени визита и выскальзывает из палаты.

Сцепляю руки в замок и опираюсь ими на колени. Хочется повиниться перед Жанной неизвестно в чём.

— Я думала, ты не придёшь, — выдыхает она. — Злишься?..

Она ищет мой взгляд, и в этих глазах — усталость, страх и что-то ещё. Слёзы так и блестят на ресницах.

— Злился, — отвечаю. — Очень.

Пальцы сжимаются в кулаки.

— Но сейчас… когда увидел... Не могу.

Молчу. Смотрю, как она комкает в руке простыню, как дрожит подбородок. Её почти бесцветный, лишённый эмоций, тихий, будто издалека:

— Я боялась тебе сказать. Не хотела жалости. Хотела, чтобы хоть раз… ты посмотрел на меня, как раньше. Не из вежливости, не из привычки…

Чувствую, как эта самая жалость начинает рвать в клочья моё сердце. А оно ведь принадлежит Веронике и Наде. Я не имею права сейчас делить его с другой женщиной.

— Ты выбрала ложь, — напоминаю и ей, и себе, чтобы протрезветь от сочувствия.

— Я выбрала надежду. Хоть какую-то.

Слёзы катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки. Жанна продолжает:

— Когда врач сказал, что у меня почти нет шансов… Я подумала: если ты узнаешь, то сразу уйдёшь. А так… может, задержишься хоть на время.

Закрываю глаза. Каждое слово вонзается под рёбра. Не могу смотреть на её искажённое мукой и болью лицо.

Должен ненавидеть, а не получается…

— Жанна… — выдыхаю. — Нельзя так. Я бы не бросил больного человека.

— Но ты же хотел уйти, — шепчет она, словно читает мои мысли. — Назар, я видела, как ты светился, когда говорил про неё. Но я тоже тебя люблю. Не знаю, сколько осталось… Если бросишь, отпущенный мне срок станет ещё меньше.

Я отворачиваюсь. Смотрю в окно на своё отражение и понимаю, что если и разведусь за эти две недели, уйду к Веронике и Наде, всё равно не буду счастлив.

Из памяти уже не стереть этот вечер, слова врача, рыдания тёщи…

Жанна тянет бледную, тонкую руку и касается моей ладони. Пальцы ледяные. Хочется отдёрнуть, но я делаю над собой усилие, обнимаю её ладонь и начинаю согревать своим дыханием. Будто передавать ей жизнь. Перекачивать из одного сосуда в другой.

— Не уходи, Назар… — голос жены ломается. — Пожалуйста. Мне страшно. Я не знаю, как теперь жить. Всё кончилось. Всё…

— Не говори так, — прошу севшим голосом. В горло будто льда насыпали.

— А как? Я не женщина больше… Я тебе не нужна такая…

Она плачет. Тихо, беззвучно, так, что сердце выворачивает наизнанку.

Вытирает слёзы больничным полотенцем, а они всё текут и текут…

Я сжимаю её ладонь крепче, чувствую пульс — слабый, едва заметный.

— Не говори глупостей.

— Тогда останься. Хотя бы на время. Пока мне не станет легче. Пока я не соберусь с силами, чтобы отпустить тебя…

Она смотрит на меня снизу вверх, глаза огромные, детские.

И я понимаю: осуждать её не могу.

Да, солгала. Да, манипулировала. Но сейчас она просто человек, который потерял всё: отца, здоровье, надежду стать матерью, привычный мир…

— Отдыхай, — говорю тихо. — Потом поговорим.

— Назар… ты не ответил. Останешься?

Я не нахожу слов. Только кладу ладонь ей на лоб. Он горячий.

— У тебя температура.

Она закрывает глаза и чуть улыбается — устало, без сил.

Я укладываю её обратно головой на подушку, накрываю одеялом, вытираю мокрые щёки тыльной стороной ладони.

— Поспи. Тебе надо восстанавливаться после операции, больше спать.

Через минуту дыхание выравнивается. Я сижу рядом, слушаю эти почти беззвучные вдохи и выдохи. И чувствую, как внутри снова поднимается жалость, вина и странное, мучительное сострадание, которое не даёт ни уйти, ни остаться…

Возвращаюсь из больницы домой и падаю на диван в гостиной, даже не раздеваясь. Только пиджак скидываю на кресло. Рубашка липнет к телу, но это меня не трогает.

Неважно.

Ничего не важно.

Не хочется ни есть, ни пить, ни даже умыться. Хочется только одного — исчезнуть. Вырубить эту реальность, как старый телевизор, у которого заело изображение. Закрыть глаза, не думать, не чувствовать, не помнить.

Пока не могу ничего изменить.

И сколько придётся ждать — никто не скажет.

Сплю урывками. Кручусь от кошмаров. Ощущение, что на какие-то мгновения проваливаюсь в преисподнюю.

Мне кажется, что я всё ещё стою у больничной койки, вижу Жанну: прозрачную, сломанную, с глазами, полными ужаса.

И чувствую собственное бессилие, липкое, как кровь на ладонях.

Просыпаюсь от вибрации телефона прямо в кармане брюк. Достаю гаджет и смотрю на экран, с трудом разлепив глаза.

Ройзман.

— Слушаю, Георгий Абрамович.

Голос директора звучит сухо, деловито, как всегда, но под этим тоном слышится лёгкая, почти человечная нотка.

— Назар Сергеевич, мне вчера твоя тёща звонила, — начинает он без предисловий. — Рассказала о Жанне. Ситуация, конечно, непростая. Если нужно — я подключу людей. Лечение, консультации, Германия, Израиль — всё организуем.

— Нет, спасибо, Георгий Абрамович. Мы справимся, — произношу глухо, глядя в потолок.

Слово мы режет слух. Но сейчас так проще.

— Ну, как знаешь.

Он делает короткую паузу, потом добавляет:

— И вот ещё что. Напиши-ка заявление на этого Астахова. Пусть голубчика «примут» и посадят на пару лет для перевоспитания. Надеюсь, он сдаст заказчиков. Думаю, репутация компании не пострадает. Наоборот, все поймут, что у нас порядок, и вербовать наших людей конкуренты больше не решатся.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь прогнать остатки сна.

— Хорошо, понял вас. Сегодня сделаю.

— Отлично. И… держись, Назар. — В голосе Ройзмана вдруг появляется нехарактерная мягкость. — Сейчас не время ломаться.

Связь обрывается.

Я остаюсь лежать. Несколько минут просто слушаю тишину.

За окном просыпается город — хлопки автомобильных дверей и багажников, шорох шин, редкие крики дворников.

А я всё лежу в одежде, не двигаясь, как будто моё тело не хочет возвращаться в эту жизнь.

Жанна в больнице. Ройзман ждёт заявление.

А Вероника…

Вероника пока под запретом.

Я не трону её. Не сейчас.

Сказать мне ей нечего, а видеть — слишком больно.

Иногда тишина страшнее любых слов. Я закрываю глаза и впервые за долгое время позволяю себе просто лежать, не строя планов, не притворяясь сильным.

Просто человек.

Просто мужчина, у которого снова рушится жизнь…