Бывшие. За пеленой обмана

Глава 7

Вероника

Господи, как мы до этого дошли?..

Я дрожу. Каждая клетка во мне вибрирует, словно в тело вогнали ток и теперь не знают, как его выключить.

Сердце колотится — быстро, рвано, больно.

Я даже не понимаю, как дышу. Воздух будто разрезает горло острым ножом.

Передо мной Назар, мой муж.

Нет… мой бывший муж.

И я его не узнаю.

Того, кого я любила, больше нет.

Неужели можно так измениться за шесть лет? Тогда он был другим: улыбка тёплая, руки надёжные, голос низкий, чуть хриплый, но спокойный, уверенный.

За ним я готова была идти в огонь и воду. Знала, что он защитит. Что он за спиной скала, оберегающая меня от дождя и ветра.

А сейчас передо мной чужой мужчина. Хищный, злой, в глазах горит дикое пламя. Он смотрит на меня так, что в животе всё сворачивается в тугой болезненный ком, и застывает бетонным сгустком.

Это не мой Назар.

Куда делся тот человек?

Когда он успел превратиться в зверя?

Кто сделал его таким?

Или он всегда был хищником, а я просто не хотела этого видеть?

Я боюсь. Понимаю, что он опасен. Чувствую это каждой клеткой кожи.

Опасен для меня. Для окружающих. Для Нади.

Господи… Если Прокудин узнает, что я скрыла беременность, что утаила от него самое главное…

Что он сделает со мной, с неё, с нами?..

Я пытаюсь даже не думать, но мысли сами всплывают, лезут, грызут.

Назар способен на многое. Желание отомстить сделает его безжалостным, и тогда...

Он может меня уволить. Может начать преследовать. Может забрать ребёнка.

Просто взять и забрать, как вещь…

Я сжимаю пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони, но даже эта боль не отвлекает.

Смотрю на него — и не знаю, что в этих глазах страшнее: ненависть или ревность.

Лоб нахмурен, уголки губ подёргиваются, будто он сдерживает ещё одну вспышку ярости. Ноздри раздуваются, дыхание громкое, рваное. Передо мной не мужчина, а жестокий, безумный зверь, которого держат на цепи — и он вот-вот сорвётся...

Мне страшно оттого, что я не понимаю его больше.

Каждый жест — угроза. Каждое слово — нож. Каждый взгляд — удар прямо в моё сердце.

Я стараюсь что-то сказать, но горло сжимает, будто петлю накинули. Губы дрожат, язык словно распух, слова не идут.

В голове один сплошной хаос.

Что, если он выкинет меня из компании?

Что, если он начнёт следить?

Что, если дойдёт до Нади?

Я должна быть сильной, ради дочери. Должна защитить её. Но рядом с ним я снова чувствую себя той молоденькой, наивной, слабой Никой, которую Назар держал в ладонях, и которой казалось, что весь мир крутится только вокруг него.

Я боюсь, что он заберёт у меня малышку.

Боюсь, что ему придёт в голову, что имеет на это право.

И я ничего не смогу сделать.

Секунды тянутся, как вечность. Я ловлю его взгляд — и замираю. В этих глазах слишком много боли, злости, ревности.

И ни капли того, что когда-то держало нас вместе...

Мне хочется закричать, накинуться на него с кулаками, а потом сбежать прочь, прижимая к груди Надю. Скрыться за тысячей дверей, только бы не видеть его больше.

Но я не могу. Я связана с ним невидимой цепью.

И этот зверь держит ключ.

Я не дышу, пока Назар не разворачивается и не уходит.

Дверь хлопает так, что стекло в раме звенит, и только тогда я отпускаю себя и делаю выдох. Тело обмякло, руки трясутся, ноги подгибаются.

Я его не узнаю. Это не мой Назар.

Мой Прокудин никогда не смотрел на меня с такой ненавистью. Никогда не бил так по живому. Никогда не был зверем.

Что случилось с ним за эти годы? Кто вылепил из него чудовище?

Я разворачиваюсь — и сердце разрывается второй раз за день.

Лёня.

Он стоит, едва держась на ногах, глаза мутные, в них туман. Кровь по лицу, по подбородку, костяшки рук разбиты в мясо.

Я срываюсь с места, голос срывается в панике:

— Лёня, я вызову скорую! Тебе нужна помощь!

Руки трясутся, но я уже достаю из кармана телефон, набираю 112.

И вдруг — резкий рывок. Его ладонь, вся в крови, грубо, почти отчаянно выхватывает у меня трубку и кладёт её на стол.

— Не позорь меня, — хрипло выдыхает, глядя прямо в глаза. — Не надо. Мне и так на всю жизнь хватит воспоминаний, как я валялся на полу, а противник молотил меня кулаками. Не добавляй стыда, Ника.

Я застываю, не в силах пошевелиться.

Он кряхтит, сжимает зубы, делает шаг к двери. Я бросаюсь к нему, подставляю плечо, но он отталкивает — держится за край стола, мотает головой, словно выгоняя из неё туман.

— У тебя… есть салфетки? — голос глухой, низкий, будто из глубины. — Не хочу людей в коридоре пугать, пока до туалета тащусь.

— Да-да, сейчас, — я почти бегу к сумке, вырываю пачку влажных салфеток, возвращаюсь.

Он садится на край стола, тяжело дышит.

Я осторожно протираю его лицо, стираю кровь с губ, с подбородка, с виска.

Один глаз уже заплыл, на скуле проступает багровый синяк, пальцы на руке едва разгибаются.

Виду, что каждое моё прикосновение отзывается в нём болью, но он не жалуется. Только втягивает воздух сквозь зубы и молчит.

— Спасибо, — роняет, наконец, поднимается и идёт к двери.

Я бросаю салфетки, бегу за ним:

— Лёнь, давай я отвезу тебя в травмпункт. Вдруг сотрясение?

Он резко оборачивается.

И я застываю.

Его взгляд обжигает не хуже, чем Назара. В этих глазах светится решимость.

Твёрдая, жёсткая, неотвратимая.

И ещё жажда мести…

Она пульсирует в каждом движении, в каждой жилке на его лице.

— Вероника, остановись, — говорит спокойно, но так, что я внимаю каждому слову. — Я сам могу решить свои проблемы. Я мужик. И твоего бывшего я урою другими методами. Он вылетит из компании, как пробка из бутылки, это я тебе обещаю.

Лёня щурится, и уголки губ искривляются в болезненной усмешке.

— И тебя он не получит.

Я не нахожу слов.

Смотрю на него и чувствую, как холод разливается по коже.

Это больше не просто системный администратор, тихий, надёжный друг.

Это мужчина, которого Назар превратил в коварного врага.

Сейчас они оба одинаково опасны: один — для меня, другой — для него.

И я не знаю, кого бояться больше.

Дверь захлопывается за Астаховым, и в кабинете воцаряется тишина. Я делаю пару шагов, чтобы пойти за ним, но останавливаюсь, прижимаюсь спиной к стене, ища опору.

Тишина не приносит облегчения. Она звенит, как натянутая струна, и от каждого моего вдоха кажется, что вот-вот лопнет.

Стою, прижав ладони к щекам, и только сейчас понимаю, что пальцы дрожат. Меня бросает то в жар, то в холод.

Я вся мокрая, как после лихорадки, сердце колотится в горле, и в голове только один вопрос:

Что я наделала?

Я впустила их обоих в свою жизнь.

Двоих мужчин.

И теперь они будут рвать её на куски.

Обхватываю себя руками, как будто пытаюсь удержать расползающуюся по швам душу. Внутри паника, страх, стыд, вина.

Я не хочу этой войны. Но она уже началась.

Я вижу картину, как Назар идёт к Астахову с тем же звериным прищуром. Как рыжая кровь на костяшках перемешивается с его смехом. Как Леонид, упрямо сжав зубы, готовится отвечать.

Два мужчины.

Оба сильные. Оба не уступят. Оба опасны.

А я посередине. Разорвана, растоптана, в ловушке.

Слёзы катятся по щекам. Прикрываю рот ладонью, чтобы никто не услышал мой сдавленный всхлип. Не дай Бог, кто-то зайдёт сейчас и увидит меня такой.

Я должна держаться. Должна быть сильной ради Нади. Но внутри я маленькая, испуганная, потерянная.

Что будет дальше? Если Назар узнает правду, что у него есть дочь, о которой я молчала все эти годы?

Он может уволить меня. Начать преследовать. А самое страшное — забрать Надю.

Он способен. Я знаю.

И от этой мысли темнеет в глазах, земля уходит из-под ног.

Я скольжу по стене вниз, сжимаюсь в комок, уткнувшись лицом в колени. Пытаюсь отдышаться.

Но воздух рвётся в грудь так же, как рвётся моё сердце — на куски.

Я не знаю, кому доверять. Не знаю, кто из них страшнее. Не знаю, сколько у меня времени до того, как всё рухнет окончательно.

И страшнее всего то, что война уже началась.

А поле битвы — это я...