Бывшие. За пеленой обмана

Глава 30

Вероника

Весь день я словно растворяюсь в дочке. Не могу налюбоваться на Надю, постоянно трогаю, целую, не выпускаю из поля зрения.

Это хорошо, что Назар разрешил мне не приходить на работу. Не представляю, как бы я рассталась с дочерью после того, что произошло, хотя бы на несколько часов.

Из детского сада звонит заведующая. Долго сокрушаются по поводу случившегося, охает и ахает. Осторожно интересуется, будем ли мы писать заявление на воспитателя, что отдала ребёнка постороннему мужчине?

А я настолько счастлива, что готова обнять весь мир. С дочкой всё хорошо, и мне совершенно не хочется даже мыслями возвращаться во вчерашний день.

Потом звонит папа. Рассказывает, как задержали Астахова. У меня в голове не укладывается, почему он пошёл на преступление. Похищение ребёнка… За это наверняка срок дадут больше, чем за финансовые махинации. Стоило ли усугублять своё положение?

Или он думал, что Назар согласится и дело замнут?

— Мам, — Надя тянет ко мне руки, — а папа сегодня придёт?

— Придёт, солнышко. Вечером, — улыбаюсь, хотя внутри щемит.

Она кивает, верит. А я верю в Назара вместе с ней.

Мы готовим вместе завтрак: я нарезаю хлеб, Надя закруглённым ножом намазывает мягким сливочным сыром. Выкладывает на тарелку с важным видом.

Между делом откусывает кусочек тоста, намазанного мёдом. На её пижаме с котиками сладкая капля, и я вытираю её пальцем.

— Мам, давай сделаем папе сюрприз! — радостно шепчет.

— Давай, — отвечаю, хотя в груди нарастает тревога.

Весь день Прокудин не выходит из головы. Надя рисует фломастерами нашу семью: она в середине держит за руки меня и папу. Фигура отца высокая, мощная, занимает треть листа. Сразу понятно, сколько места она отвела Назару в своей жизни.

А я освобождаю в шкафу полки для его вещей. В ванной двигаю флаконы: рядом будут лежать его бритвы, пена для бритья, лосьон.

Представляю, как он будет выходить из душа в белой футболке и мягких домашних брюках, с мокрыми волосами и капельками воды на щеках.

Каждое моё движение как заклинание.

Будто если приготовлю для него пространство, он обязательно вернётся.

Дом примет его, как когда-то — меня.

Мы снова станем семьёй…

Ждала, что Назар хотя бы позвонит или пришлёт сообщение, но весь день от него ни звука.

Вечером мы с Надей накрываем на стол. В духовке запекается его любимая утка. С яблоками. Как когда-то….

Запах тёплый, уютный, сладковатый.

Память настойчиво возвращает меня на шесть лет назад в тот роковой день.

Тогда я тоже ждала. Тогда я тоже верила.

Вспоминаю, как готовила праздничный ужин к годовщине свадьбы. Накрыла стол, поставила в центр тарелку с уткой — румяной, блестящей, как янтарь.

Как сидела и ждала.

Но так и не дождалась.

Вместо праздника пришлось собирать вещи и возвращаться к родителям в Москву…

Сейчас всё то же самое. Только рядом сидит дочка и наивно верит, что папа придёт.

Часы тикают. Шесть. Семь. Восемь.

Телефон молчит.

Надя играет на полу с куклой, но я чувствую, как её настроение меняется. Она часто поглядывает на дверь. Слушает каждый звук в подъезде.

И когда стрелка переваливает за девять, она подходит ко мне и тихо спрашивает:

— Мам, а папа задерживается?

Горло перехватывает.

— Да, малыш. Задерживается. Но обязательно придёт.

Она кивает, но в глазах уже блестят слёзы.

Те самые — тихие, детские. В которых больше боли, чем в словах взрослых.

Папа опять не пришёл. Опять обманул.

Я отворачиваюсь, чтобы она не видела, как у меня дрожит подбородок.

Когда часы показывают десять, я сдаюсь.

Достаю утку из духовки. Запах будто душит. Я не могу на неё смотреть.

Это блюдо как чёрная метка.

Открываю мусорное ведро и сбрасываю туда утку вместе с подносом.

— Мам! — Надя всхлипывает. — Ты что?!

— Всё в порядке, — говорю, вытирая руки. — Мы закажем пиццу. Устроим настоящий праздник!

Она послушно кивает, стараясь не показывать, что ей обидно.

Я заказываю пиццу с ветчиной и ананасами. Она любит именно такую.

Через сорок минут курьер звонит в дверь.

Мы садимся за стол. Пьём лимонад и сок. Улыбаемся через силу.

Праздник для брошенных девочек…

И вроде бы даже теплеет внутри от довольной улыбки Нади, но потом дочка с самым серьёзным лицом на свете говорит:

— Мам, а давай папе оставим два кусочка? Вдруг он придёт голодный, а мы всё съели?..

Всё рушится в одну секунду.

Как будто кто-то сорвал предохранитель. Дёрнул стоп-кран…

В груди поднимается волна ярости, горячая, душная. Перед глазами вспыхивает красная пелена. Пальцы дрожат.

Хочется закричать. Швырнуть всё к чертям. Разбить тарелку, окно, сердце Прокудина растерзать на кусочки…

Но я глотаю крик.

— Хорошо, малыш, — говорю ровно. — Оставим. А теперь иди поиграй. Я скоро приду.

Она уходит, осторожно ступая босыми ножками по ламинату. Тапочки скинула под стулом, как делает почти всегда. Но я не бегу следом и не подсовываю ей обувь.

Выдыхаю. Вытираю губы салфеткой. Закрываю дверь на кухню.

Достаю телефон.

Долгий вдох. Один. Второй. Третий…

Я не хочу больше ждать. Не хочу быть запасным аэродромом.

Сейчас я поставлю точку.

Подхожу к окну, нажимаю на номер Прокудина.

Гудки длинные, ленивые. Он не берёт трубку, но и не сбрасывает.

Жанна там, наверное.

Жанна, у которой кольцо, кровать, место рядом.

Может, они ужинают, смеются, целуются.

А я — идиотка — жарю утку и верю в чудеса.

— Да, слушаю, — чужой мужской голос в трубке. Не Назар.

Сердце делает кульбит.

— Добрый вечер. Позовите, пожалуйста, Назара Сергеевича.

— Кто его спрашивает? — тон усталый, ровный, бесцветный.

От него веет больничной стерильностью, и у меня по коже бегут ледяные мурашки.

— Это... его жена. Точнее, бывшая. Передайте, пожалуйста, что я хотела поговорить о дочери.

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Ваш бывший муж попал в аварию, — наконец произносит мужчина. — Сейчас в реанимации. Прооперирован. Состояние тяжёлое, его ввели в искусственную кому.

Мир гаснет.

Пол уходит из-под ног.

Я хватаюсь за край стола, но пальцы не слушаются.

Сажусь, потому что иначе рухну.

Голова кружится, сердце бьётся где-то в горле.

— Я... Я могу его увидеть? — шепчу.

— Не сегодня. И не завтра. Оставьте номер, доктор вам позвонит. Вы единственная родственница?

— Нет... — губы не слушаются. — У него... у него есть жена.

Пауза.

Потом тихий, почти сочувственный вздох.

— Жена была с ним в машине. К сожалению, нам не удалось её спасти.

Телефон выскальзывает из пальцев и падает на пол с глухим стуком.

Короткие гудки звенят, будто удары по вискам.

Я не поднимаю трубку.

Не могу.

Смотрю на отражение в стекле окна на себя: лицо бледное, губы дрожат.

Я вижу женщину, которая ненавидела, злилась, ждала, проклинала — и всё равно любила.

Он лежит где-то там. Между жизнью и смертью.

А я здесь — и не знаю, как жить дальше.

— Господи... — шепчу. — Только не забирай его. Пожалуйста...

И впервые за шесть лет — молюсь.

Без гордости. Без обид. Без слов.

Молюсь за человека, который разбил мне жизнь.

И сердце.

И всё равно остался моим…