Жнец и ведьма. Том 1

Глава 12

Отдел распределения душ встретил Могилова как всегда — бесконечным шумом, гулом голосов, быстрыми шагами и хаотичной суетой. Кто-то ругался с кем-то по поводу недосчитанных душ, кто-то спорил о квотах на перераспределение, а кто-то просто носился по коридорам, в панике забыв, зачем вообще прибежал.

Сотрудники двигались туда-сюда, будто по невидимой схеме — сложной, перегруженной, известной только им. Для постороннего это выглядело как хаос, но, как говорил старый Жнец Панкрат, если всё идёт наперекосяк — значит, отдел живёт.

Матвея всё это интересовало постольку-постольку. У него была цель. И он шёл к ней, уверенно, не останавливаясь ни на шаг, пока не оказался у нужной двери. На табличке значилось: «Тамара С. Логистика перевоплощений». Тамарочка.

Он вошёл без стука — по привычке, да и кто ему, Жнецу, возразит? Кабинет встретил его мягким светом настольной лампы и тонким запахом ромашки. У окна, за аккуратно прибранным столом, сидела она. Тамара. Известная в отделе как «стервозная фея распределений», женщина, которая могла завалить любое прошение на ровном месте — и вдвое реже дать добро даже на самые простые переносы. Многие боялись с ней связываться. Почти никто не рисковал. Почти. Но не Могилов.

Тамара сегодня была особенно хороша. Девушка с холодной, почти фарфоровой кожей и стальными глазами, обрамлёнными густыми ресницами. Длинные светлые волосы были заплетены в две плотные косы, которые спускались по её плечам, придавая образу смесь невинности и опасности. Черный свитшот, плотно облегающий фигуру, подчёркивал тонкую талию, а потертые джинсы плотно сидели на стройных бёдрах. Она походила на ожившую иллюстрацию из гримуара, где ведьма решила маскироваться под подростка из XXI века — и это делало её только опаснее.

Заметив Матвея, она медленно отставила чашку с ромашковым чаем, и уголки её алых губ тут же поползли вверх. В её взгляде заиграли огоньки, и, склонив голову набок, она сказала низким, чуть хрипловатым голосом:

— А я как раз вспоминала о тебе, Могилов…

Тон был сладким, обволакивающим, как яд на леденце. И в этом было столько преднамеренной женской силы, что даже Матвей чуть нахмурился — он знал, что просто так к ней лучше не соваться. Но он всё равно пришёл. Матвей закрыл за собой дверь и сразу, без вступлений, сказал:

— Я по делу. Мне нужно поговорить с одной душой.

Тамара лениво потянулась в кресле, выгибая спину так, чтобы линия талии ещё сильнее подчеркнула изгибы. Она провела пальцем по краю чашки, будто невзначай, и с улыбкой произнесла:

— Я всегда готова помочь инкубу… особенно если он согласен удовлетворить моё маленькое желание.

В прошлом такая фраза вызвала бы у Матвея только ухмылку — он без труда мог использовать свою природу, чтобы получить желаемое. Секс с Тамарой был чем-то вроде внутренней валюты между отделами. Приятный бонус к неудобной бюрократии.

Но сейчас… Он ощутил, как по телу пробежала волна отторжения. Не слабый протест, а прямое, телесное «нет». Будто организм отвергал даже мысль о прикосновениях к кому-то, кроме… Варвары. Чёрт бы её побрал. Матвей закатил глаза и устало сказал:

— Не получится.

Тамара приподняла бровь и чуть склонила голову, её серебристые косы скользнули по плечам.

— Это… что, ты заболел? — в голосе звучала искренняя растерянность. — Или я больше не в твоём вкусе?

Матвей посмотрел ей прямо в глаза и без тени колебания соврал:

— Я достиг перехода.

Тамара вздрогнула. Она резко откинулась на спинку кресла, как будто он только что вытащил из-за пояса гранату. «Переход» в мире Демонов был понятием пугающим и почти сакральным — ведь он означал, что инкуб обретает способность зачать. А это несло за собой последствия, от которых даже самые смелые собеседницы предпочитали держаться подальше.

— Вот оно что, — медленно проговорила она, сжав губы. — Удивительно, конечно. Ты ведь и сорока ещё не достиг.

Матвей промолчал.

— Значит, встретил её? — Тамара склонила голову, внимательно разглядывая его лицо. — Настоящую.

Он снова ничего не сказал, и тишина сама по себе стала ответом. Тамара вздохнула, разочарованно, но без злости. Она откинула волосы за плечи и потянулась к монитору, поставив чашку в сторону.

— Ладно. По старой дружбе, как говорится. Кто конкретно тебя интересует, Могилов?

— Мне нужно поговорить с Анастасией Сидорюк, — спокойно сказал Матвей.

Тамара уже что-то печатала, пальцы пробегали по клавишам быстро и слаженно. Её взгляд при этом стал совсем деловым.

— Конфиденциально? — уточнила она, не поднимая глаз.

— Да, — коротко кивнул Могилов.

Тамара нажала несколько клавиш, выдала команду в систему. Через мгновение где-то в стене щёлкнули механизмы, и по трубе, окружённой слабо мерцающим гравитационным полем, к ним стала подниматься капсула — прозрачная, будто сделанная из жидкого стекла, внутри которой медленно вращалась яркая искра — душа.

Тамара подошла, приняла капсулу и, на мгновение задержав взгляд на сверкающем свете внутри, поставила её на специальную платформу.

— Десять минут, Могилов. Больше не могу, — сухо бросила она, направляясь к выходу.

— А больше и не надо, — пробормотал он, даже не глядя ей вслед.

Платформа мягко загудела, и искра внутри постепенно обрела форму. Через несколько секунд перед ним стояла женщина — прозрачная, будто сотканная из света и воспоминаний. Невысокая блондинка с собранными в пучок волосами, худощавая, с тонкими чертами лица и ясными серо-зелёными глазами. Глаза… вот они были действительно родными. Только по ним можно было узнать, что перед ним мать Варвары.

Анастасия Сидорюк смотрела на Матвея спокойно, даже тепло, будто ждала его.

— Здравствуйте, — сказала она первой, сдержанным, но тёплым тоном.

— Мне нужны подробности о Варваре, — сразу перешёл к делу Могилов.

Анастасия, не теряя доброжелательности, чуть склонила голову, прищурилась и произнесла:

— Мне нужны гарантии, что с моей дочерью всё будет хорошо. И слово Жнеца мне не хватит.

Матвей сжал челюсть. Да, они точно были похожи… не внешне, а чем-то более глубоким. Таким же упрямством, прямотой, готовностью поставить условия даже в пространстве между мирами.

— Я не могу дать вам то, чего сам не знаю, — честно признался он. — Но я пытаюсь её спасти.

— Тогда вы должны понять: я не отдам вам своё прошлое, пока не буду уверена, что оно не навредит её будущему.

— Вы хотите сделку? — Могилов скрестил руки на груди.

— Я хочу быть уверена, что ей не навредят, — тихо ответила Анастасия.

И в этих словах была не угроза, не каприз, а настоящая материнская сила — почти святая, даже для того, кто сам принадлежал Тьме.

Матвей колебался недолго. Он медленно поднял руку, повернул запястье вверх и обнажил кожу. Как по команде, на ней вспыхнула магическая татуировка — сложный витиеватый символ, в котором сплелись инкубская метка и нечто иное… ведьминское. Слишком сильная связь для случайной встречи.

Анастасия увидела это — и всё поняла. Её глаза чуть расширились, и в следующий миг лицо стало непроницаемым.

— Что именно вас интересует, Жнец? — спокойно спросила она.

— Кто-то знатно подставил Варвару, — тихо начал Матвей. — Её душу должно забрать Управление. Руководство требует немедленной смерти, без разбирательств. Я хочу знать, кому это может быть выгодно. Почему она оказалась в детдоме. И кому она могла перейти дорогу.

Анастасия отвернулась на мгновение, будто прислушивалась к невидимым голосам прошлого. Затем вновь взглянула на него — взгляд стал острым, напряжённым. Она медленно прикусила губу и ответила:

— Есть двое… Двое, кому действительно выгодна её смерть. — Голос её дрогнул, но не от страха — от боли. — Именно поэтому я всё сделала, чтобы Варвару никогда не нашли. Я заметала следы, меняла документы, молилась, чтобы она исчезла из радаров магического мира. Но, видимо, слишком многое пошло не так…

— Кто они? — резко спросил Могилов.

Анастасия покачала головой:

— Один из них… слишком высоко. А другой — слишком близко. Я скажу, но пообещай, что не полезешь в это, пока не поймёшь, насколько глубоко всё сидит.

Матвей молчал. Он и сам знал: иногда лучше не знать. Но сейчас — был не тот случай.

— Имя? — голос Матвея прозвучал ровно, но в нем слышалась напряжённая струна, натянутая до предела.

Анастасия Сидорюк подняла на него взгляд. Её глаза — серо-зелёные, глубокие, будто водоем под туманным небом, — не дрогнули. Она медленно подошла ближе, почти вплотную, и её эфирное тело, лишённое плоти, всё равно излучало ту самую силу, которую обычно не выразить словами — только почувствовать.

Она приподнялась на мысках, приблизилась к его уху — так, что Матвей уловил тонкий запах ванили и кофе, который, видимо, остался с ней от прижизненных привычек — и прошептала:

— Давид Чернов.

Слова прозвучали тихо, но в тишине кабинета они прозвенели, как удар колокола. Воздух, казалось, сжался, стал вязким, словно пытался удержать этот звук, не дать ему вырваться наружу. Даже пульсация трубы на стене затихла, подчиняясь моменту.

Матвей замер.

Имя выжгло короткий след в его сознании. Давид Чернов… Маг высшей категории, артефактор, человек, когда-то приближённый к самой верхушке управления, а потом — исчезнувший. Легенда, пугающая даже среди Жнецов. И, как оказалось, отец Варвары.

— Он был уверен, — тихо продолжала Анастасия, — что дар должен достаться не мне, не Варваре, а ему. Его сыну. Но когда Варвара начала проявлять силу, он… он стал другим. Жестоким. Опасным. Я сбежала. Спрятала её. Подделала всё, что можно было подделать. Даже отказалась от собственной фамилии. Я думала… что успею увести её достаточно далеко.

На лице женщины появилось выражение уставшей боли — той, которую носят годами. Боли матери, потерявшей всё, кроме надежды.

Матвей смотрел на неё, не отрываясь. А потом медленно, почти машинально, поправил рукав рубашки. На его запястье вновь вспыхнула магическая татуировка — тонкие линии, живущие своей жизнью, будто кровь и магия сплелись в символ. Это был не просто знак. Это была клятва, связь. Доказательство, которое устроило Анастасию Сидорюк.

Она посмотрела на него с благодарностью — искренней, глубокой, тихой.

— Береги её, — сказала она, голос её стал почти невесомым. — Даже если она упряма, резка, даже если не скажет спасибо. Она всё равно хорошая… только жизнь её была слишком жестока.

Её облик начал меркнуть — из человеческого силуэта вновь проступала сияющая сфера, мягкий, тёплый свет. Она улыбнулась в последний раз — так, как улыбаются только матери, — и исчезла. Сфера медленно опустилась в ладонь Матвея. Он сжал её, ощущая остаточное тепло души, как будто это был не просто энергообъект, а последняя просьба. Теперь он знал. Давид Чернов. Имя гудело в висках.

И если раньше Могилов чувствовал злость, смутное раздражение, то теперь это было совсем другое. Глубокое, ледяное понимание: он оказался в центре чьей-то тщательно спланированной игры. И Варвара — не пешка, как казалось. Она была ключом.

И он — черт побери — собирался защитить её. Хоть и не знал, зачем это делает. Только вот татуировка на запястье снова заныла, будто напоминая: он уже выбрал.

Матвей не помнил, как вышел из управления. Все происходило будто в тумане. Коридоры, двери, лестницы — всё слилось в сплошной поток, подгоняемый одним-единственным желанием: вернуться. Быстрее. Домой. К ней.

Ночной город дышал прохладой, неоном, суетой. Но внутри Могилова всё бурлило. Имя, услышанное от Анастасии, гудело в его голове, отдавалось в висках. Он мчался через улицы, минуя прохожих, игнорируя вечернюю усталость. Чернов. Давид Чернов. Всё встало на свои места — словно кто-то повернул ключ в замке. Но Матвей не хотел думать об этом сейчас.

Он распахнул дверь квартиры и замер.

В комнате было тихо, уютно и неожиданно… по-домашнему. Лёгкий аромат пихты и цитруса висел в воздухе. Всё было чисто. Книги аккуратно сложены, в раковине ни одной чашки. Пол сиял свежестью. Варвара, похоже, в одиночку устроила уборку. И, что-то подсказывало, сделала это, чтобы хоть немного принадлежать этому пространству — хоть как-то остаться в нём.

А потом его взгляд нашёл её. Варвара спала, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в подушку. На ней была его рубашка — чёрная, немного великоватая, сползшая с плеча. Под ней — ничего. Матвей почувствовал, как в голове снова зашумело. Его тело, пропитанное инкубской сущностью, жаждало, томилось, искушалось. Желание было обжигающим, голодным, почти звериным. Но он заставил себя сделать шаг назад — внутренне.

Он сглотнул, сел на край кровати, устало провёл рукой по лицу и, наклонившись, поправил на девушке одеяло, которое сползло, обнажив красивые бёдра.

— Хитрая ты ведьма, — прошептал он себе под нос, но без злости. В голосе была растерянная, едва уловимая нежность.

И тут Варвара вздрогнула. Легко, почти незаметно. Матвей обернулся. Глаза девушки были закрыты, дыхание ровное, но по щекам текли слёзы — тихо, будто сама душа плакала, не потревожив тела. Она спала. И в этом сне что-то глубоко её ранило.

Матвей наклонил голову набок, наблюдая за ней. Он видел много людей. Много душ. Видел, как одни падали, другие вставали. Но вот так — спать и плакать — это всегда било по какому-то странному нерву. Он вздохнул, тяжело, глубоко, и не думая, лёг рядом. Осторожно, будто прикасался к стеклу, притянул её ближе. Варвара тихо зашевелилась, инстинктивно уткнулась носом в его шею, по-детски вздохнула, и слёзы прекратились.

Матвей лежал, глядя в потолок. Рядом — хрупкое, упрямое, сильное существо, которое не должно было оказаться в его жизни. А оказалось. И вот теперь — его рубашка, его постель, её дыхание у самой груди.

— Такие вы, люди, — прошептал он, едва касаясь губами её волос. — Хрупкие до невозможности. И такие упрямые, как камень.

Он закрыл глаза. Сегодня он не мог думать больше. Сегодня ему хватало только этого — тишины, тепла и той самой странной нежности, которую он не знал, куда деть.

Варвара как-то странно вздохнула — чуть громче, чем раньше, с легким придыханием, в котором звучал не то стон, не то зов. Ее губы, теплые и мягкие, скользнули по шее Матвея, коснулись самой чувствительной точки, и он, казалось, едва не задрожал всем телом. По позвоночнику прошла электрическая волна, сознание будто растаяло в жарком тумане желания.

Он не двинулся. Только ладонь сама собой медленно поползла от ее талии вверх — нежно, как шелест листьев. Он чувствовал, как под пальцами играет живая кожа, как изгиб её спины отзывается откликом внутри него. Пальцы замерли у основания затылка, в самом нежном месте, где начинались тонкие пряди её волос.

А она продолжала. Во сне. Губы Варвары скользнули ниже, коснувшись его ключицы, потом плеча. Это было неосознанно, будто тело говорило за неё, пока разум спит. Могилов распахнул глаза, сердце билось гулко, как набат. Он приподнял голову, посмотрел на Варвару.

Она спала. Искренне, глубоко. И при этом её тело отзывалось на его присутствие — так же, как его на неё.

Он усмехнулся. Едва слышно, с оттенком безнадёжного восхищения и легкой обречённости.

— Вот мы с тобой попали, ведьма, — пробормотал он, прижимая её к себе еще крепче, чувствуя, как её дыхание становится единым с его.

— Ммм… — что-то неразборчивое буркнула Варвара, уткнувшись в его грудь, и обвила его руками, будто давно знала, где её место.

Матвей тихо выдохнул, глядя в полумрак комнаты, и прошептал, словно обращаясь и к ней, и к себе:

— Спокойной ночи, ведьма.

Он закрыл глаза. Тепло её тела растекалось по нему, как сонное заклинание. Его дыхание выровнялось, мысли утонули, а вместе с ними — и он сам. Во сне. В её объятиях.