Жнец и ведьма. Том 1

Глава 17

Могилов ворвался в управление, будто вломился в чужой дом — слишком резко, слишком злой, слишком живой для этого места, где даже воздух был пропитан чем-то мертвенно-ровным. Бахнула за ним дверь. По коридору разнеслось глухое эхо шагов, в котором слышалась злость, тяжесть, усталость и… ненависть. К себе.

Он шел быстро, почти с рычанием, и если кто-то и хотел поприветствовать его — не решился. Да и зачем? Он и так весь был как сплошное «не подходи — убьёт».

В приёмной — группа Смертей, уютно устроившихся на кожаных креслах, пили кофе и тихо посмеивались над чем-то своим. Один даже закусил печенькой.

— А ну встали, твари, — зарычал Могилов. — Работать надо, а не ржать, как в яслях.

Мрак и тишина встали мгновенно. Кофе пролилось на чей-то плащ, печенька с глухим «хрясь» раскололась пополам в чужой руке. Никто не возразил. Даже не дернулся. Матвей не стал задерживаться — ему было всё равно. Не они вызывали бурю под кожей, не их хотелось разорвать в клочья.

Он направился вглубь — к айтишникам. Свет там был ярче, воздух — суше, пахло пластиком и дешевым энергетиком. Компания программистов, окружённых мониторами, беззаботно играла в какую-то игру — экраны вспыхивали магией, монстрами и виртуальными взрывами. Смех. Щёлканье мышей.

— Офигели, что ли⁈ — рявкнул Матвей, как гром. — У вас тут хакеры из Ада лезут в нашу сеть, а вы тут в башенки играете⁈

Смех оборвался. Один из парней нервно ткнул «выход» из игры, другой уронил мышь.

— Если через трое суток я найду в сети ещё хоть одного шпионского зонда, — продолжил Могилов, шагая по кабинету, как хищник в клетке, — вы у меня пойдёте на перезагрузку всей инфраструктуры вручную. Буквально. Без автоматизации. Прямо отсюда — в отдел Сортировки. Поняли?

Они кивнули. Перепуганные, белые и дрожащие, как осиновый лист на ветру.

— Поняли⁈ — взвыл он.

— Д-да, Матвей Денисович!

Матвей развернулся на пятках и вышел, хлопнув дверью так, что пыль с потолка посыпалась. Он шагал всё тем же звериным, жестким шагом. В груди продолжала бурлить злоба. Но не на программистов. Не на Смертей. На себя. Потому что он не должен был чувствовать ничего — ни привязанности, ни боли, ни желания. А чувствовал. И с этим не знал, что делать.

Наконец, он остановился у двери Тамары. Постучал, не дожидаясь ответа, вошёл. Тамара сидела за столом, листая какие-то архивы. Увидев Матвея, натянуто улыбнулась, поднялась с места.

— Спасибо за помощь с Лексом. — Её голос звучал мягко, почти дружелюбно. — То, что ты забрал его душу на себя — это…

— Пустяки, — отмахнулся Матвей. — Мне нужно другое. Давид Чернов. Всё, что знаешь.

Улыбка на лице Тамары погасла, словно лампочку выключили. Она кивнула и медленно опустилась обратно на стул, жестом приглашая Матвея сесть.

— Это будет долгая история, — тихо сказала она, — и не самая приятная.

Тамара устало вздохнула, сцепила пальцы и отвела взгляд в сторону, будто пытаясь поймать нужные воспоминания в закоулках разума.

— Давид Чернов… — начала она, глядя куда-то мимо Матвея. — Маг высшей категории. Артефактор. Один из лучших. Когда-то приближённый к самой верхушке управления. Его уважали, боялись, слушались. Неофициально его называли правой рукой Первого. Но потом…

Пальцы женщины сжались крепче.

— … потом он исчез. Просто. Исчез. Без следа. А спустя год — его нашли. То, что от него осталось. Сожжён под протокол. Обвинение — предательство. Но подробностей никто никогда не говорил. Даже в верхних эшелонах об этом старались не распространяться. Официально — закрытый случай. Неофициально — ходячая легенда, которая пугает даже Жнецов.

Матвей слушал молча, глаза его оставались непроницаемыми, но внутри всё напряглось. Пауза повисла. Он склонил голову чуть вбок, будто невзначай.

— Значит, точно мёртв, — сказал он. — И детей у него, выходит, не было?

Тамара покачала головой с удивительной для неё уверенностью.

— Ни одного. За этим точно следили. Чернов был под наблюдением почти до самого конца. Он не был типом, склонным к семье, к обычным человеческим привязанностям. Он слишком… системен был. В этом и была его сила. Ни слабостей, ни изъянов. Ни детей.

Могилов прищурился, будто проверяя, не врёт ли она, но Тамара не отводила взгляд. Абсолютная уверенность. Абсолютное знание.

Некоторое время они оба молчали. В кабинете было тихо, только вдалеке, за стеной, жужжали системы кондиционирования.

— Матвей, — вдруг сказала она, чуть тише, и в её голосе сквозила странная тень, — скажи… кто у нас Главный?

Могилов замер. Едва заметно моргнул. И пауза. Веки его чуть дрогнули.

— Мы все знаем, что он есть, — продолжила Тамара, медленно, будто боясь говорить об этом громко. — Он подписывает приказы. От его имени приходят распоряжения. Но… кто он? Как он выглядит? Его имя? Когда ты в последний раз видел его?

Матвей не ответил. Потому что не мог. Он вдруг понял, насколько это ненормально — знать, что Главный есть, чувствовать его силу, получать его приказы, и не знать ничего другого. Ни имени. Ни голоса. Ни лица. Только чувство — будто за тобой всегда кто-то смотрит.

— Это… не важно, — глухо сказал он, но уверенности в голосе не было.

Тамара отвела глаза и вяло усмехнулась.

— Вот и я так думала. Пока не начала задавать вопросы.

Они немного помолчали.

— Я, — медленно проговорила Тамара, откинувшись на спинку кресла, — работаю здесь больше пятидесяти лет. Полвека, Матвей. Полвека. И до сих пор не знаю, на кого я работаю. И зачем.

Она не смотрела на него. Говорила словно в пустоту, как будто озвучивая что-то давно зреющее внутри. Голос её звучал устало, но спокойно. Не было ни истерики, ни обвинений. Только глухая, плотная пустота.

Могилов фыркнул. Усмешка вышла жесткой, почти язвительной:

— Назревает раскол в идеологии?

Тамара усмехнулась в ответ, нервно, будто только что поняла, насколько абсурдны её слова.

— У нас очень странная контора, Матвей. — Она наконец перевела на него взгляд. — Почему мы вообще делим души? Почему не отправлять всех по-честному: в ад — за грехи, в рай — за добрые дела? Почему вот это всё — контракты, серые зоны, пломбы, проклятые маги и бюрократия до небес? Кто вообще придумал, что душу можно отдать в аренду?

Матвей слушал молча, не перебивал.

— Почему бы не просто… не отпустить? — пробормотала она и обхватила себя за плечи, как от холода. — Кто на этом выигрывает?

Он медленно подошёл ближе. Его глаза были, как и всегда, спокойны и ровны. Но в глубине — тревожная тень.

— Тебе стоит меньше задавать вопросов, Тамарочка, — негромко сказал он. — Так дольше проживёшь.

Она кивнула. И это не было сарказмом, не было покорностью. Это было — понимание.

— Ты прав, — тихо ответила она. — Абсолютно прав.

Могилов сидел в кабинете, запрокинув голову назад. Свет тусклой люстры отсекал резкими бликами скулы, тени ползли по щекам, затаив дыхание. В кабинете Сухова было прохладно — кондиционер тихо шипел под потолком, нагнетая сухой воздух. Холод не мешал. Даже наоборот — успокаивал. Притуплял острые углы мыслей, вытягивал из вен остатки злости, хоть ненадолго.

Под рукавом запястье снова обожгло жаром — татуировка, проклятая метка, живая, будто живёт собственной жизнью. Нервная, голодная. Её пульсация больше напоминала о том, что он связан. Всё ещё связан.

Сухов сидел напротив, в своём кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, смотрел на друга через тонкую плёнку табачного безразличия. В руках у него была папка — он полистал её для приличия, будто сам себе напоминая, что хоть кто-то из них должен делать вид, что всё под контролем. Затем с коротким фырканьем швырнул бумажки обратно на стол.

— Завтра, — начал он после паузы, — хотят устроить внезапный корпоратив. Что-то вроде «вливания позитива в коллектив»… — Он скривился. — Даже для нас звучит как идиотизм.

Матвей не реагировал. Вообще никак. Даже не повёл бровью. Сухов пристально всмотрелся в него. И снова заговорил, уже в ином тоне, более серьёзно:

— Слушай, а тебе самому не кажется странным… — он сделал паузу, нащупывая нужные слова, — … что у Варвары такие связи? Не на уровне «кто-то из управления поздоровался», а прям… Лекс. Тот самый Лекс.

Матвей наконец шевельнулся. Повернул голову медленно, как будто каждое движение требовало усилия. Его взгляд был тёмным, будто изнутри, под зрачками, копошилось нечто угрожающее.

— Всё равно, — сухо сказал он.

Сухов не отводил взгляда. Некоторое время они просто сидели в тишине. Вентилятор в углу кабинета зажужжал громче, капля воды стукнула в пластиковый поддон кулера. Больше ничего. Тишина была плотной, вязкой. В ней таилось слишком многое, чтобы кто-то осмелился назвать это покоем.

— Я разберусь, — сказал Иван чуть позже. Его голос был ровным, безэмоциональным, почти автоматическим. — С Лексом. С ней. Со всем этим.

Могилов поднялся. Его движения стали резкими, как у зверя, которого загнали, но он ещё не сломлен. Он прошёл мимо стола, мимо Ивана, не задержавшись, не обернувшись.

— Куда? — Сухов поднял брови.

Матвей остановился у двери. Его рука легла на ручку, сжала металл с нечеловеческой силой. Он повернул голову через плечо — в полумраке кабинета лицо его выглядело вырезанным из серого камня.

— Думаю… мне стоит хотя бы попрощаться.

Он ушёл. Дверь за ним захлопнулась, и этот звук был, как выстрел. Ровный, решительный. Иван остался один. Несколько секунд он просто сидел, глядя в пустую стену. Потом вытянул руку, поймал со стола шоколадную конфету из чьего-то недоеденного пакета, и, развернув фантик, пробормотал себе под нос с усталой ухмылкой:

— Попрощаться… Конечно.

Сухов откинулся в кресле, взглянул на гаснущий экран монитора, затем протянул руку к кнопке на панели внутренней связи. Его пальцы двигались неторопливо, будто он давал себе ещё одно мгновение подумать. Нажал. Глухо щёлкнуло соединение.

— Галина. Марго. Ко мне. Срочно, — голос прозвучал тихо, но в нём не было ни намёка на просьбу.

Прошло всего несколько минут — точнее, три, потому что Сухов считал — прежде чем в дверях появились две фигуры. Они вошли без стука, как и подобает тем, кто служит смерти не по формальности, а по сути.

Галина — тонкая, как отточенный клинок, волосы стянуты в идеальный пучок, лицо без эмоций, но взгляд… Взгляд был острым и колючим. От него хотелось отвернуться. Марго — её противоположность. Яркая, с чуть тронутыми блеском губами, в сером костюме с алым шарфом, который выбивался из общего мрачного дресс-кода, как капля крови на снегу. Она слегка усмехнулась, заметив, что Иван снова курит, хотя не должен.

— У вас будет задание, — сказал он, не теряя времени. — Очень личное. Очень конфиденциальное. Ни записи, ни рапортов, ни внутреннего аудита.

Они переглянулись, как умеют только те, кто видел смерть с самых уродливых ракурсов. Поняли без слов.

— Интересно уже, — бросила Марго, отступая на шаг, чтобы принять позицию «слушаю».

— Мы сделаем, — коротко добавила Галина. — Каков приказ?

— Пока это всё. Ждите. Сигнал будет только через меня. И — никакой самодеятельности. Даже если пахнет крупной добычей.

Обе кивнули, синхронно, почти зеркально. И исчезли — не вышли, а растворились, как это умели только Смерти, когда становились невидимыми для живых и почти живых.

Сухов выдохнул и затушил сигарету, даже не сделав ни одной затяжки.

А тем временем… Метро. Угрюмое, сырое, тянущее сквозняком с глубоких путей. Лампы тускло мигали, отбрасывая мрачные отсветы на стены, покрытые трещинами и плесенью, которую не могли вывести уже полвека. Люди спешили, плыли мимо — шумные, раздражённые, живые.

Матвей спускался медленно, будто шаг за шагом погружаясь в вязкую темноту. Он не видел лиц. Не слышал голосов. Всё воспринималось фоном — мутным, пронзённым раздражающим ритмом чужой жизни.

Шум вагонов ударял по ушам, но ещё сильнее било изнутри ощущение чуждости. Он не был здесь своим. Не был — нигде. Никакое место, даже собственная квартира, даже отчётный зал, не воспринимались как «дом». Он существовал. Но не жил.

Он остановился у самого края платформы. Встал так, чтобы чувствовать, как от туннеля тянет ветром. Пахло рельсами, старой пылью и человеческой тревогой.

Мимо прошёл мужчина с телефоном у уха. За ним — девушка, поправляя помаду в отражении окон. Пожилая женщина, прижимая к груди авоську. Никто не смотрел на Матвея. И он — ни на кого.

Люди торопились, спешили наверх, к свету, к теплу и делам. А он стоял здесь, внизу, как привязанный к асфальту.

Татуировка на запястье чуть жгла. Не то боль, не то напоминание. Метка, которая связывала его с ней. С Варварой. Он зажмурился и глубоко вдохнул. В груди всё стягивалось, как будто там, внутри, жил зверь, которому не хватало воздуха.

Поезд ворвался на станцию, осветив полумрак резким белым светом. Матвей даже не дёрнулся. Просто смотрел, как поезда приходят и уходят. Как меняются люди. Как не меняется ничего.

Ничего — кроме ощущения, что он не здесь. Не с ними. И не с собой.

Матвей вошёл в вагон, не глядя на людей внутри. Становиться в середину — значит быть среди них, вдыхать запах чужих духов, слышать чужие разговоры, чужие жизни. Он предпочёл стену. Плотно прижался лопатками к прохладному металлу, чуть задрав подбородок, как будто от этого воздух становился чище.

Он перевёл взгляд в окно. За ним металась темнота туннелей, вспышки жёлтого света и редкие рекламные табло, замылившиеся от постоянства. Но не это цепляло взгляд. В отражении, на стекле, отразилось его лицо. Усталое, вытянутое, с впавшими скулами и тяжёлым взглядом. Чужое. Лицо, которое он не узнавал — и не хотел узнавать. Оно раздражало.

Он отвернулся, скользнул взглядом по вагону. Люди сидели, уткнувшись в телефоны. Пожилая пара о чём-то тихо спорила. Подросток в капюшоне спал, покачиваясь в такт движению состава. Всё это было бесконечно далеким. Всё — неважно.

Через две станции он вышел.

Холодный воздух обдал лицо, напоминая, что он всё ещё в теле, всё ещё среди живых, всё ещё должен что-то делать. Матвей поднялся на поверхность, игнорируя резкий свет фонарей. Москва гудела, будто не замечая, что ночь уже давно вступила в свои права. Здесь не было темноты — не по-настоящему. Не тишины. Машины катили по улицам, кто-то смеялся за углом, кто-то ругался в такси. Всё двигалось. Всё кипело.

Он шёл медленно, будто не хотел приходить. Парк встретил его шелестом листвы и затухающим гулом — как будто даже город замедлялся здесь, между фонарями и аллеями. Стало чуть легче дышать. Матвей засунул руки в карманы, опустил голову.

Впервые за долгое время он подумал о квартире не как о временном пристанище, не как о месте, где он просто ночует, а как о доме. Не в пафосном смысле, а… как о точке, к которой тянет. Где можно закрыть дверь и на минуту отключиться. Где пахнет знакомо. Где кто-то — ждёт.

Но именно это и бесило.

Он знал, почему ему не хочется туда возвращаться. Потому что там была она. Варвара. И вместе с ней — его метка. Жгущая, тревожная, цепляющая изнутри. Напоминание о связи, которую он не выбирал. Или выбрал — неосознанно. Он не хотел зависеть. Никогда. Ни от кого. Но уже завис.

И чем дальше он шёл, тем явственнее ощущал, что возвращается не просто в квартиру. Возвращается к Варваре. К её присутствию, к её взгляду, к ощущениям, которых не должен был испытывать.

А тело — мерзавец — радовалось. Радовалось возможности оказаться рядом.

Матвей остановился, когда краем глаза зацепил яркое, неоновое пятно — вывеска круглосуточного супермаркета, настырно светившая даже сквозь листву деревьев. Он поморщился. Абсолютно не его место. Не его стиль. Ему не требовалась еда, вода, сон — тело жило по другим законам, и уж точно не страдало от голода. Но Варвара… Варвара была человеком. Со всеми этими нелепыми потребностями, слабостями, привычками. Могилов хотел пройти мимо — ведь она не его ответственность. Не его проблема. Он даже сделал первый шаг, потом второй. Но что-то внутри будто потянуло назад — не метка, не долг, а злое, упорное «надо», которое он сам себе и внушил.

Он резко развернулся, толкнул дверь супермаркета и вошёл, смахнув с плеча каплю дождя, как раздражающую мысль. Под потолком гудели дешёвые лампы, воздух был пропитан запахом пластика, еды и человеческого равнодушия. Матвей прошёл мимо тележек, взял корзинку, и, как человек, который делает это не впервые, уверенно направился к стеллажам.

Фрукты. Он наугад выбрал пару зелёных яблок, гроздь винограда, один спелый гранат — яркий, как кровь. Взял пучок зелени. Морковь. Кабачки. Зачем — не знал. Варвара, наверное, готовит. Наверное, ест нормальную еду. Наверное, живёт.

Он остановился у витрины с шоколадом и долго смотрел на равные ряды блестящих упаковок. Рука сама собой потянулась к дорогому тёмному — высокий процент какао и кусочки малины внутри. Взял ещё одну плитку, на этот раз с морской солью. Потом, без особого желания, направился к кассе.

Очередь. Люди. Бегущая строка цен. Раздражающие звуки. Всё казалось лишним, но он стоял спокойно. Сканирующий аппарат пищал, упаковки падали в пакет, и вдруг — мысль.

Он ничего о Варваре не знает. Совсем. Кем она была до встречи с ним? Чем жила? Что любила, чего боялась? Кто её предал, кто спасал? Какого чёрта она вообще оказалась в его жизни? Могилов вспомнил только одно — как в баре она заказала кофе и три кусочка сахара. Ни два, ни четыре. Ровно три. Вот и всё, что он знал. Три куска сахара. И это почему-то оказалось болезненно личным.

Он забрал пакет, вышел в прохладу и снова двинулся по направлению к дому — теперь уже определённо зная, что возвращается не в пустую квартиру.