Жнец и ведьма. Том 1

Глава 14

Матвей вернулся в управление как в кошмар наяву. Каждая ступенька лестницы отзывалась тупой болью в ногах, каждое движение давалось с усилием, будто его тело стало чужим, неуправляемым. Он шел по коридору, как автомат, не глядя по сторонам, не замечая ни серых стен, ни знакомых лиц. Сердце будто выжали — опустошённое, расколотое, неспособное к восстановлению. Этого чувства он не знал раньше. Это было нечто новое. И паршивое. До одури.

Марго, проходя мимо, обронила вскользь, даже не сбавив шага:

— Тебя Сухов искал, Матвей Денисович.

Он едва кивнул и продолжил идти. Его шаги звучали глухо, как удары молота по крышке гроба.

Кабинет начальника, как всегда, был полон пыли, документов и напряжения. Матвей вошёл, не постучав. Иван Сухов, сутулясь, стоял у окна, сквозь которое проникал блеклый свет. Он нервно курил — редкость для Сухова — и обернулся сразу, как только услышал скрип двери.

— Мы не можем больше тянуть, Матвей, — начал он, не отходя от стекла. — Главный требует душу Моревны Шкалины. Сегодня. К концу смены.

Могилов не ответил сразу. Он медленно прошёл к креслу и сел, как человек, которому тяжело даже дышать. Его лицо было будто высечено из камня: мёртвое, невыразительное, затянутое серым налётом боли. Он поднял глаза и отрешённо сказал:

— Ей удалось сбежать.

Повисла гробовая тишина. Сухов не шелохнулся, только затушил сигарету в пепельнице, будто давил не окурок, а собственную ярость. Несколько секунд он просто молчал, будто что-то высчитывал, измерял, искал трещину.

— Она не могла сбежать, — наконец произнёс он.

Матвей выдержал паузу. Потом, будто делая шаг в бездну, поднял взгляд и спокойно, с пугающей ясностью, глядя Сухову прямо в глаза, сказал:

— Я дал ей сбежать.

Медленно. Чётко. Без колебаний.

Сухов моргнул. На мгновение лицо его застыло, потом резко пошёл к двери, запер её на ключ, вернулся, отключил стационарный телефон, одним движением вытащил вилку из розетки, отрубая компьютер. Комната будто сжалась, став отдельным, отрезанным от всего мира островком. Иван сел на стул напротив Матвея. Молча. Несколько секунд.

Потом — шёпотом, почти беззвучно, с отчаянной серьёзностью:

— Объяснись.

Могилов молчал. Он просто сидел, неподвижный, словно высеченный из камня, и смотрел Сухову прямо в глаза. Без гнева, без мольбы, без оправданий. Только тишина и тяжелый взгляд, за которым пряталась бездна.

Иван выдержал пару секунд, потом резко вскочил и начал метаться по кабинету, как зверь, загнанный в клетку. Его пальцы судорожно теребили волосы, лицо пылало от паники, голос сорвался на хрип:

— Матвей, ты что, с ума сошёл⁈ Это же трибунал! Это не просто увольнение или порицание! Ты понимаешь, что поставил под удар всё управление? Всех нас⁈

Могилов не шевельнулся.

— Чёрт… — Иван остановился у шкафа, опёрся на него обеими руками. — Ты же не дурак, ты сам всё прекрасно знаешь. И всё равно сделал это. Почему? — Он резко развернулся. — Почему, Матвей⁈ Ты же не мог просто взять и отпустить девчонку, не мог, не мог! Я тебя знаю! Мы вместе через всякое дерьмо проходили! Ты всегда был хладнокровен, как лёд. Значит, причина есть. Веская. Очень веская. Скажи мне. Скажи, мать твою, пока я ещё могу это… это хоть как-то удержать!

Могилов продолжал смотреть. Его взгляд, наконец, потеплел — каплю, едва уловимо. И тогда он медленно поднял левую руку и стал закатывать рукав рубашки. Плотная ткань распахнулась, обнажая запястье. Татуировка уже не просто светилась — она пульсировала живым огнём, будто сердце, выбивала ритм, слишком личный, слишком обнажающий.

Сухов замер. Его глаза расширились в недоверии, он даже отступил на шаг.

— Не может быть… — прошептал он. — Этого не может быть. Инкуба не связывает с обычной женщиной, такого не бывает!

— Варвара — не обычная, — глухо сказал Могилов, не убирая руки. — Она ведьма. Мощная. Древняя линия. Унаследовала от прабабки… и усилилась через отца. Её кровь… слишком чистая. Слишком сильная. А метка — только у меня.

Сухов осел в кресло, как будто кто-то ударил его под дых.

— Односторонняя… — прошептал он. — Матвей… это хуже смерти…

Могилов отвёл взгляд. Молчал. Сухов закрыл лицо руками.

— Ты умираешь, — сказал он почти неслышно. — Не сразу. Но медленно, мучительно, со дня на день, ты будешь… таять. Ломаться. Пустеть. Это как жить без кожи — всё больно.

Могилов слегка кивнул.

— Но я сам это выбрал, — тихо ответил он. — Лучше так… чем сдать её.

Сухов молча смотрел на Матвея, будто всё ещё не верил в услышанное. Несколько раз прикусил губу, как будто слова застревали в горле, а потом всё-таки произнёс:

— А она… оценит? Такое благородство?

Могилов едва заметно покачал головой:

— Она не знает. Ни о метке. Ни о связи.

— Ты серьёзно⁈ — Иван снова чуть не сорвался. — То есть… ты дал ей сбежать, поставил под угрозу себя и нас всех… и даже не сказал ей ничего⁈

Молчание было ответом. Оно было тяжелее любых слов. Сухов зло выдохнул, встал, прошёлся по кабинету, потом резко повернулся:

— Да проще всего тебе было бы с ней переспать! — Он резко ткнул пальцем в воздух. — Всё! Метка, возможно, проявилась бы и у неё. Связь стала бы обоюдной. Ты бы спас себя, спас управление, и, может быть, получил бы ещё и женщину, которая тебе… нравится.

Матвей всё так же молчал. Он сам не понимал до конца, почему тогда остановился. Почему, когда она смотрела на него, такая живая, ранимая, тёплая… он отступил, охваченный не страхом — нет — чем-то большим. Уважением? Жалостью? Нежностью? Или, может, впервые в жизни — любовью.

Иван, поняв, что не добьётся слов, устало опустился обратно в кресло. Провёл рукой по лицу, потом прикрыл глаза, будто хотел раз и навсегда зажмуриться от всей этой истории.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я не сдам тебя. Не сегодня. Вечером доложу наверх, что объект сбежал. Пусть будет фора. Может, успеет уйти так далеко, что мы её больше никогда не найдём.

Матвей кивнул. Без слов. Но в этом кивке было всё — и благодарность, и признание, и прощание. Он покинул кабинет Сухова почти неслышно. Шёл по коридорам управления, как тень самого себя, будто тело двигалось по инерции, а душа всё ещё осталась в том парке, где она бежала прочь, не оглянувшись.

В своём кабинете он сел за компьютер, нехотя включил экран, ввёл пароль. Пальцы почти машинально набрали имя: Варвара Моревна Шкалина. Ответа не последовало. Ни одной записи. Пусто. Будто её и не было.

Могилов посмотрел на вспыхнувшую татуировку на запястье — она едва тлела, как умирающий уголёк, и от этого стало невыносимо.

Он закрыл программу. И открыл другую. Ту, что возвращала его к рутине, к обыденным делам. Ту, где не было Варвары. Где не было боли. Где он был просто Жнецом. Без памяти. Без чувств. Без права на слабость.

Матвей выдвинулся без промедления — задача была ясной, как лезвие косы. Адрес — элитная новостройка в центре Москвы, подъезд с охраной, подземная парковка, консьерж с безжизненным взглядом. Квартира на последнем этаже — просторная, дорогая, с дизайнерским ремонтом, в которой пахло дорогими ароматами, протеиновыми коктейлями и едва уловимым страхом.

Дверь открыл сам — Михаил Чалый, тридцатилетний легкоатлет, олимпийский чемпион, эталон мужского тела и ужасающей пустоты в глазах. Он был накачан, гладко выбрит и напуган.

— Я знал, что вы придёте, — пробормотал он, пятясь вглубь квартиры.

— Поздравляю, — холодно ответил Могилов и переступил порог. — Угадываете будущее. Жаль, что не своё.

Они прошли в гостиную. Михаил нервно отошёл к барной стойке, судорожно глотнул воду из бутылки. Руки дрожали. На столе лежала раскрытая Библия, страницы исписаны карандашом. Лицо спортсмена побледнело — видимо, надежда ещё теплилась.

— Я нашёл… лазейку, — сказал он быстро, словно убеждая не Матвея, а сам себя. — Там… в пункте 7.4.1, где сказано «одна награда мирового уровня» — ведь не уточнено, что именно олимпийская медаль. Может, если я возьму золото на чемпионате мира по командным соревнованиям… Или в другой дисциплине…

Могилов подошёл ближе, взглядом оценивая обстановку: фотографии на стенах, кубки, медали. Жизнь, построенная на договоре. Жизнь, которая теперь рушилась.

— Ты продал душу за одну медаль, — отчеканил Матвей. — Ты её получил. Тебе вернули здоровье, выносливость, скорость. А теперь ты хочешь ещё?

— Я… я стал другим. Я верю теперь. Я молюсь. Может, если я откажусь… если сделаю пожертвование в церковь… если искренне покаюсь…

Могилов фыркнул. Без смеха. Без эмоций.

— Ты не стал другим. Ты стал жалким.

Он вытянул руку — и воздух между ними дрогнул. Из груди Михаила вырвалась сияющая сфера — чуть тусклая, будто выгоревшая на солнце. Его душа. Рядом, словно второй слой, колебалась ещё одна — яркая, стремительная, как вспышка ртути. Талант.

Матвей забрал обе, аккуратно и бесшумно, словно хирург, вынимающий ненужную опухоль.

— Всё. Свободен. Живи как хочешь. Попробуй ещё раз.

— Я… серьёзно⁈ — Михаил уставился на него с сиянием надежды в глазах. — Я могу⁈ Мне можно выступать?

— Конечно, — кивнул Могилов. — Попробуй. Только уже без души. И без таланта.

Он развернулся, направляясь к двери. И именно в этот момент Михаил закричал. Матвей не обернулся. Он даже не замедлил шаг.

Позади него, в гостиной, хрустели кости — звук был пронзительный, ужасный, как если бы кто-то выворачивал человека наизнанку. Кричал Михаил долго, истерично, надрывно — пока голос не сорвался в болезненное хрипение. Конечности больше не слушались его — искривлённые, переломанные, они больше не могли бежать, нести, побеждать. Он был жив. Но уже не человек. Кусок мяса с памятью о былом величии.

Могилов вышел из дома. На улице было прохладно, серое небо затягивалось тучами. Он глубоко вдохнул, будто надеялся, что уличный воздух выветрит из него то чувство, которое липло к груди — не жалость. Не злость. Пустоту. Всё больше пустоты.

И татуировка на запястье снова вспыхнула. Сильнее. Теплее. Он посмотрел на неё. Ни радости. Ни облегчения.

На окраине города было сыро и ветрено. Под ногами хлюпала грязь, в воздухе стоял запах сырой земли и ржавчины. Район, где облезлая пятиэтажка вжималась в пустырь, давно перестал быть жилым по-настоящему — скорее, существовал по инерции. Могилов шагал уверенно, но внутри всё было не так. Каждое движение давалось с усилием, как будто в груди прочно поселился тяжёлый камень.

Парень ждал его на лавке у подъезда, кутаясь в поношенную куртку. Худой, бледный, со впалыми щеками и потухшим взглядом. Руки у него тряслись. Даже издалека чувствовалось — остатки воли держат его только благодаря какой-то абсурдной надежде.

— Ты пришёл? — слабо улыбнулся он, всматриваясь в силуэт приближающегося Могилова.

— Пришёл, — отозвался Матвей, останавливаясь в метре. — Ты же знал, что я приду. Контракт был чистый.

Парень медленно кивнул. Глаза у него были светлые, почти детские, даже сейчас — когда он терял всё.

— Я хотел, чтобы она была счастлива, — прошептал он. — Я думал… если я стану сильнее, если смогу её защитить, заработать для неё, быть рядом… она останется. Но она…

— Она не осталась, — завершил за него Матвей. — Она нашла другого. Или не одного.

Молчание. Парень смотрел в землю. Словно пытался туда провалиться.

— Знаешь, — тихо сказал Могилов, присаживаясь рядом. — Ты не первый, кто отдал душу ради любви. И не первый, кто остался с пустыми руками. Но… ты хоть знал, что теряешь.

Он вытянул руку. Между пальцами зажглась тусклая, почти прозрачная сфера — душа, добровольно отданная ради обманчивого образа. Сфера дрожала, будто готова была рассыпаться.

И вдруг Могилов почувствовал — как невыносимо ему хочется, чтобы всё это имело смысл. Чтобы жертва хоть кого-нибудь когда-нибудь спасала. Чтобы любовь была не только фатальной слабостью.

Он закрыл ладонь, и сфера исчезла. Где-то внутри него, в глубине, болезненно кольнуло.

«Если бы Варвара знала о метке…»

Мысль пришла внезапно.

«Если бы знала, что я принадлежу ей, был связан… до боли, до крови. Изменила бы она мне? Промолчала бы? Сделала бы больно?»

Он мотнул головой. Всё внутри скручивалось в узел. Он не мог знать. Не знал. И это сводило с ума. Он ждал звонка. Ждал, как идиот. Слушал, как вибрирует телефон, всматривался в экран. Хотел услышать её голос. Убедиться, что она там. Где-то.

Могилов поднялся. Парень сидел, опустив плечи, — всё было кончено. Душа ушла. За любовь, которой не было. Матвей посмотрел на него и подумал: «Мы с тобой оба сегодня проиграли. Только я думал, что сильнее тебя и ни за что не вляпаюсь в такую ситуацию». Он не попрощался. Просто ушёл, ступая по грязи, не чувствуя ни холода, ни ветра.

Квартира располагалась в сером сталинском доме у метро. Снаружи — респектабельность: лепнина, широкие окна, массивные двери. Но внутри пахло старостью, плесенью и чьими-то несбывшимися надеждами. Могилов шел по лестнице, не спеша, ступень за ступенью, слыша, как гулко отдаются в подъезде его шаги. Эта работа не требовала спешки — троица сама ждала его. Как ждут неизбежного.

Дверь ему открыла девушка лет двадцати пяти с накрашенными ресницами, пепельными волосами и тяжёлым взглядом. За её спиной маячили двое: долговязый парень в модных шмотках и низенький крепыш с бегающими глазами. Все трое были напряжены, но делали вид, что спокойны. И что ни капли не жалеют.

— Квартира ваша, — с усмешкой сказала девушка, отступая в сторону. — Можете даже пожить.

Могилов зашел, скользнул взглядом по облезлым обоям, зацарапанному паркету, желтым разводам на потолке. Москвичи. Они и душу продадут за трёшку возле кольца. Только вот душу — в буквальном смысле.

Он протянул ладонь, не торопясь, и один за другим почувствовал, как три сферы вспыхнули в его сознании. Они были жадные, пустые, выеденные изнутри желанием большего. Такие души он не жалел. Контракт — это контракт.

Парень с бегающими глазами хотел что-то сказать, может, пошутить, но Могилов резко повернулся к нему. Молча. И взглядом прижал к стене.

— Всё, — бросил Матвей, направляясь к выходу. — Вы свободны. Наслаждайтесь московским воздухом.

На улице было пасмурно. Ветер гнал пыль и пакеты по тротуарам. Могилов сунул руки в карманы пальто и пошёл прочь от дома, не оглядываясь. И снова — Варвара. Как тень в его голове. Неуловимая, ускользающая. Она ведь не просила. Ни ласки, ни защиты, ни… чувств. Он сам дал ей сбежать. Сам. Почему? Он сжал пальцы в кулак. Внутри вспыхнуло, запястье обожгло — метка отозвалась болью, будто напоминая: ты связан. Ты её уже не отпустишь.

Матвей остановился, склонил голову. Он ведь мог. Там, в квартире, на кровати, где она спала в его рубашке. Она тянулась к нему. Была готова. Он мог бы… Но не сделал. Не овладел. Остановился на полпути. Чего ждал? Её признания? Или то, что она сама захочет большего?

Он выругался вполголоса. Инкуб, в чёрт побери, высоком ранге, а ведёт себя как мальчишка, влюблённый в недоступную девчонку с соседнего двора.

«Эта чертова метка…»

С тех пор как она появилась — всё пошло не так. Он стал сомневаться, чувствовать, думать. О ней. О себе. О боли, которую может причинить.

Могилов посмотрел на серое небо. В глазах промелькнула тоска. Он начал терять самого себя.

Тяжёлые капли дождя, одна за другой, с глухим шлёпаньем начинали стекать по лицу. Холодные, острые, будто срывались с неба не водой, а тяжёлыми иглами. Могилов стоял посреди пустой улицы, не шевелясь, запрокинув голову к тучам, будто искал там что-то — ответ, прощение, или… забвение. Глаза были закрыты, и с каждой каплей по лицу стекало что-то большее, чем просто вода. Словно дождь пытался смыть не только пепел усталости, но и боль.

Запястье всё ещё горело. Метка светилась под кожей, рвалась изнутри, как раскалённое железо, вживлённое прямо в кость. Её не залить, не заглушить — ни дождём, ни холодом, ни даже привычной работой, которая раньше так эффективно гасила в нём лишнее.

Могилов медленно выдохнул. Его лицо было мокрым — не от слёз, нет, он не плакал, он не умел. Просто дождь. Просто осень. Просто… пустота.

Он чувствовал, как под рубашкой холод вползает к телу, как ветер цепляется за ворот пальто. Но даже это не могло перебить жар от татуировки и боль, которая пронзала грудную клетку.

Он работал с душами. Легко, хладнокровно, виртуозно. Он вытаскивал их из людей, держал в руке, чувствовал их суть, ценность, порочность — всё. Он знал, что такое душа. Но он никогда, никогда прежде не знал, как больно, когда болит твоя.

До Варвары.

До этой странной, колючей, упрямой ведьмы, у которой не оказалось метки. Которая не знала, не догадывалась, кого он сделал своим крестом. Которая просто жила — с его рубашкой на плечах, с молчаливым взглядом, и почему-то всё чаще — в его мыслях.

Он стиснул челюсть. Словно бы хотел взять себя в руки, выдернуть из этой слабости, из этой… нежности, что подбиралась к нему с внутренней стороны. Нежности, которой у него не было права чувствовать.

Матвей опустил голову. В глазах было что-то уставшее. Тёмное.

Он был инкубом. Служащим системе. Он отдавал тела, души, энергию. Он знал цену всему. Но теперь впервые не знал, сколько стоит она. И сколько стоит он сам.