Жнец и ведьма. Том 1

Глава 9

Матвей появился в кабинете Сухова без стука — как всегда, молча, будто вынырнул из тени. Его шаги были твёрдыми, но в них ощущалась странная отстранённость. Внутри всё ещё не улеглось: губы Варвары, её сонный взгляд, непроизвольный поцелуй… В груди тлело, как костёр, который уже не потушить — можно только притвориться, что он не горит.

Иван стоял у окна, задумчиво покручивая в руках чашку с крепким кофе. Лёгкий пар поднимался от ободка и растворялся в солнечных лучах, пробивающихся сквозь жалюзи. Он едва заметно усмехнулся, даже не оборачиваясь:

— Что, Могилов… горячая ночка выдалась?

Матвей вздрогнул, сбитый с толку. Он нахмурился, на секунду потеряв нить разговора, а потом — как только дошло — хрипло фыркнул и едва не рассмеялся. Подойдя ближе, он бросил взгляд на подоконник, на начальника, и тяжело опустился в кресло:

— Если ты намекаешь на Варвару, то поверь — возиться с девушкой, которая полдня висела между жизнью и смертью, — ещё тот квест. Удовольствие ниже среднего.

Сухов наконец повернулся. На лице его всё ещё играла ухмылка, но глаза были настороженными. Он молча допил кофе, поставил чашку на подоконник и подошёл к своему столу. Сел. Сложил руки в замок перед собой.

— Послушай, Матвей, — его голос стал ниже, напряжённее. — Тут что-то происходит. Что-то серьёзное. Я долго не вникал, но теперь запахло откровенной подставой. Слишком личной.

Могилов напрягся. Он выпрямился в кресле, положив одну руку на подлокотник, другую на колено.

— Подставой от кого?

— От самого Главного, — тихо сказал Сухов, будто боялся, что даже стены могут услышать. — Он требует Варварин дар. Лично. Без протокола. В обход хранилища.

Матвей нахмурился. Подозрения, копившиеся в последние сутки, начали обретать форму. Он нахмурил брови, голос его стал ледяным:

— Это запрещено. Все уникальные способности проходят стабилизацию, заносятся в реестр и только потом — в хранилище. С подписью, с отчетом, под присмотром. Даже нам не позволено работать напрямую с дарами, пока нет соответствующего распоряжения.

Сухов кивнул, его взгляд стал угрюмым.

— Я знаю. Поэтому и встревожился. Он требует дар Варвары сейчас. Сегодня. И чтобы не через меня, а сразу в его кабинет.

— Дар нестабилен, — заметил Матвей. — И опасен. Она сама его ещё не понимает. Это может закончиться плохо… для всех.

Иван подался вперёд. Его лицо стало напряжённым, почти серым.

— Поэтому я начал копать. Связался с архивами, попросил старые записи. Нашёл кое-что. Нашёл её мать. Настоящую.

Матвей резко выпрямился, будто его ударили током. В груди всё похолодело.

— Кто она?

Сухов не ответил сразу. Он изучающе посмотрел на Могилова, будто взвешивал — говорить или ещё рано. Потом тихо спросил, не отводя взгляда:

— Ты вообще заметил, что у Варвары нет отчества?

— Заметил, — сухо ответил Матвей. — И?

— А то, что у неё две фамилии? Варвара Моревна Шкалина?

Могилов замер. Внутри, где-то под кожей, будто защёлкнулись невидимые механизмы. Мысль, которую он раньше отбросил как незначительную, теперь стала камнем на груди. Он медленно кивнул.

— Смутило, — признался он, почти не дыша. — Но я тогда не стал заморачиваться.

Сухов откинулся на спинку кресла. В его глазах не было злорадства — только усталость и неуверенность:

— Надо что-то делать. Что-то делать надо.

Могилов по-прежнему сидел напряжённо, будто весь его скелет превратился в стальную арматуру. Он вглядывался в лицо Сухова, ожидая продолжения, и наконец дождался.

— Мать Варвары… — Иван тяжело вздохнул, словно заглянул в слишком старую, пыльную папку, откуда вылетели призраки. — Анастасия Сидорюк. На первый взгляд — обычная, ничем не примечательная женщина. Работала в какой-то бухгалтерии, офисный планктон. Потом вдруг резко ушла в декрет… Беременность неожиданная, и, судя по записям, почти сразу начались проблемы. Её начал преследовать бывший.

— Имя? — коротко спросил Матвей.

— Вот в том-то и дело… — Иван покачал головой. — Сведения о нём практически стерты. Ни фотографии, ни паспортных данных, ни родни. Только пара косвенных упоминаний в её медицинской карте — «насильственная обстановка», «угроза здоровью», «сильный стресс». Всё остальное будто подчистили.

Могилов молча кивнул. Он уже успел включиться в режим анализа — ассоциативные связи, затёртые следы, пропавшие документы… Всё это пахло вмешательством. И не любительским.

— Анастасия боялась его, — продолжил Сухов. — Боялась по-настоящему. Снимала жильё, как правило, на третьих лиц, меняла телефоны, работала удалённо. Несколько лет была буквально вне системы. И всё ради того, чтобы сохранить девочку.

— Варвару, — глухо уточнил Матвей.

Иван кивнул. Он встал, прошёлся к окну, посмотрел вниз на город, будто тот мог дать ответы.

— Два года назад Сидорюк погибла. Якобы ДТП — фургон, лопнувший тормозной шланг, мокрый асфальт, раннее утро. Но… — он медленно обернулся. — Я видел фото с места. Всё выглядело слишком… чисто. Будто показательная авария. Технически — не подкопаешься. Но по ощущениям — чья-то тщательно спланированная работа.

Могилов долго молчал. В голове шумело. Цепочка обрывков и намёков начала складываться в схему, но чего-то всё ещё не хватало. Он поднял глаза:

— Я хочу поговорить с ней. С Сидорюк.

Иван закусил губу, будто сомневался. А потом выдохнул:

— У меня нет доступа. Ты сам знаешь — с ушедшими работает Отдел распределения душ. Всё строго по регламенту. Только у них есть временные каналы, зафиксированные якоря, возможность вызвать связь с личной сутью.

— Тамарочка, — тихо сказал Матвей, и его губы тронула бледная усмешка.

Сухов в ответ тоже чуть усмехнулся:

— Ага. Наша многоликая фея с чудовищным характером и пристрастием к ромашковому чаю. Если кто и сможет тебе помочь — то она. Только договаривайся сам. И по-хорошему. Уговаривать её — то ещё испытание.

Матвей встал, потянулся, будто разминался перед боем. Его мысли были в другом месте — там, где в глубинах неведомого он надеялся найти Анастасию Сидорюк и, возможно, ключ к разгадке Варвары.

— Справлюсь. Уговаривать женщин — моя новая специализация, — буркнул он и направился к выходу.

Сухов проводил его взглядом и только покачал головой:

— Ох и влипли мы.

Матвей бросил взгляд на наручные часы — стрелки показывали без десяти девять. Он хмыкнул и сказал, больше себе, чем собеседнику:

— Ладно, я ещё работать должен, не весь же день языком чесать.

Сухов понимающе кивнул, но тут же добавил, становясь серьёзнее:

— Проверь заодно Галину. Она с тех пор, как Варвара появилась, вздрагивает от одного её упоминания. Нервы у неё, похоже, не железные.

— Приму к сведению, — коротко ответил Могилов и направился к выходу из кабинета.

Коридор встречал приглушённым светом и мягким гулом голосов. Где-то в стороне щёлкнул принтер, в другой — затих смех. Матвей шёл с ровным шагом, не спеша, будто хотел выжечь из себя остатки ночной дрожи, которая ещё тлела где-то в груди. Однако, стоило ему свернуть за угол, как взгляд сразу зацепился за знакомую сцену.

У кулера стояли Марго и Галина — две Смерти, чьё появление в коридоре мгновенно притягивало взгляды, будто сама тьма ненадолго вышла попить кофе. Одетые в чёрные мантии с глубокими капюшонами, они казались вырванными из готического сна. Их длинные волосы — густые, тяжёлые, цвета воронова крыла — спадали на плечи, местами разметавшись, словно только что они вышли из бури. Кожа — бледная, фарфоровая, почти светилась на фоне тени. Глаза — тёмные, глубокие, с алым отливом, будто в их зрачках плескалось затмение. В руках они держали по кофейному стаканчику, контрастно нелепому на фоне зловещих кос, прислонённых к стене рядом.

Разговаривали они негромко, с ленивой, женской усталостью — обсуждая, судя по всему, не дела загробного учёта, а нечто куда более земное. Марго склонилась к Гале и шептала возмущённо:

— … а Никита сегодня опять в чёрной рубашке. Только появился, а уже все сучки в отделе хвостом виляют. Как будто он не новенький, а готический принц!

Галина фыркнула, обвела глазами коридор и медленно отпила кофе, закатив глаза:

— Ждать осталось недолго. У нас такие долго не задерживаются — или спиваются, или влюбляются. Иногда и то, и другое сразу.

На фоне их мрачной, завораживающей внешности этот разговор звучал как странное, потусторонне-женское шоу: темные жнецы, которые всё ещё остаются женщинами — с симпатиями, усталостью и болью в глазах, в которых пряталась вечность.

— Доброе утро, дамы, — произнёс Матвей, подходя ближе. Девушки одновременно вздрогнули и повернулись к нему, пытаясь принять более «служебный» вид. — Как дела, Марго?

— Да вот, — девушка вздохнула, драматично приподнимая брови. — Опять проблемы с творческими. Один музыкант отказался покидать тело, пока не доиграет тур. Другой поэт — самоубийца с шестой попытки — требует, чтобы его строки признали бессмертными. Прямо в кабинете декламирует!

Матвей усмехнулся краем губ. Его разум уже вновь пытался ускользнуть к Варваре — к её телу, к запаху её волос, к тихому дыханию на подушке. Он поймал себя на этом и мгновенно захлопнул створки сознания.

— У вас пять минут, — коротко бросил он. — Сгружайте на меня всех своих «проблемников». Всё, что копилось — давайте. Я отрабатываю смену.

Смерти не нужно было уговаривать. Марго и Галина с явным облегчением начали высыпать на него всё накопившееся: тонкие папки, пожелтевшие листы, электронные наряды на перевод душ, списки сопротивляющихся или «нестандартных» переходящих.

Спустя считанные минуты в руках Могилова оказался солидный ворох дел — настолько плотный, что выглядел скорее, как вызов, чем помощь. Он кивнул — скорее себе, чем сотрудницам, и развернулся.

Выход из здания оказался почти символическим. Пройдя по длинному коридору, свернув в узкий проход, миновав сторожку, он вышел под арку. А дальше — знакомая магия: шаг через грань, и шумный, живой, беспокойный Арбат встретил его лёгким ветерком, солнечными пятнами на мостовой и запахом кофе из ближайшей кофейни.

Матвей на мгновение замер, вглядываясь в людей. Все они жили, любили, умирали — кто-то случайно, кто-то нарочно. А он шёл среди них с ворохом смертей в руках и желанием забыться в работе, потому что иначе — снова Варвара. Снова её губы, её дыхание, её принадлежность ему.

— Ну что, — пробормотал он себе под нос. — Поиграем в Бога, как обычно.

И сделал шаг в толпу. Жнец шёл вперёд. Плащ развевался за спиной, как тень, отстающая на полшага. В его руках шуршал список смертей — длинный, жирный, перепачканный в тоске и чужих надеждах. Он был сосредоточен, как хирург, и беспощаден, как ветер над гарнизоном. Сегодня он не щадил. Никого.

Дворник, чья душа исписана стихами, рождёнными в ночных сменах — отдан в архив. Пожилая скрипачка, у которой в пальцах жила память о великом концерте 1974 года — погашена. Молодая актриса с голосом, словно сотканным из меда и стали — пыль. Он забирал их всех. Забирал с точностью, с холодом, с ненавистной честностью Жнеца. С каждой душой возвращал обратно немного порядка, будто заштопывал ткань вселенной, грубо, но крепко. Матвея не трогали слёзы. Ни мольбы. Ни трагедия чужой жизни. Их проблемы были чужими. А чужое не касалось сердца. Он вычеркнул это давно, слишком давно. Сжёг, как документы, не подлежащие восстановлению. Но стоило мелькнуть её образу — Варвары.

— Чёрт… — выдохнул он, обернувшись к пустому переулку, как будто она могла быть там.

Одна мысль — и жар, поднимающийся от груди к шее. Одна вспышка — и татуировка на запястье будто начинала дышать, греться, трепетать кожей. Инкуб внутри него дернулся, чуть приоткрыв пасть, словно зверь, учуявший запах.

— Сколько можно… — процедил он сквозь зубы и толкнул следующую дверь.

Очередной особняк. Очередной вычурный зал, где каждый предмет будто кричал: «Смотрите, сколько у нас денег!» — но ни один не говорил о вкусе, о чувствах, о настоящем. Только холод мрамора, блеск люстр и молчаливая надменность псевдокультуры.

Матвей прошёл по залу, каблуки ботинок глухо отстукивали по мраморной плитке, будто отбивая отсчёт. За каждым шагом — невидимая тень Смерти. Она не пугала его. Она была его продолжением.

— Вы даже не знаете, что у вас было, — бросил он в пустоту, не повышая голос. — А я знаю. И потому заберу.

Он вошёл, как всегда — без стука, без разрешения, без предупреждения. И начал.

На диване, посреди зала, дрожал мужчина в шелухе дизайнерского костюма. Ему бы больше подошёл цирковой балахон — в нём было нечто кукольное, преувеличенно-яркое, нарочито-лживое. Лицо — загримированная маска, а в глазах — звериный страх. Когда-то этот человек мог петь. Обладал голосом, который трогал души, заставлял замирать сердца, плакать женщин. Когда-то.

Теперь он кричал. Верещал. Вопил, захлёбываясь в собственной панике.

— Не забирай! Пожалуйста! Я заплачу! Сколько хочешь! Хочешь дом? Машину? Девок? Хочешь доступ к президенту? Я всё устрою, слышишь⁈

Матвей остановился в трёх шагах от него, склонив голову, словно изучая новый вид насекомого под стеклом.

Усмехнулся. Тихо. Сухо.

— Деньги? — переспросил он, словно пробуя это слово на вкус. — Ты правда думаешь, что можно откупиться? От меня?

Певец, потерявший голос, но сохранивший жадность, полз к нему на коленях, хватаясь за лацканы, за брюки, за воздух.

— Не надо… Не отнимай… Я ведь только начал… Я ж всё только начал… — бормотал он, захлёбываясь слезами.

Могилов смотрел на него с холодной брезгливостью. Это существо боялось потерять своё «добро» — счёт в банке, имя на афишах, охранников с накачанными руками. Но душу — ту, что давно превратилась в тень — он даже не пытался спасти.

— Жалко, — сказал Матвей, вытягивая руку вперёд. В воздухе запахло озоном. Пространство задрожало. — У тебя был голос. Настоящий.

Он сжал пальцы. Мужчина всхлипнул — и замер. Без света в глазах. Без искры. Без дара. Просто тело. Просто оболочка.

— И ты его просрал, — заключил Могилов, забирая искру и аккуратно пряча в сумку, где уже тлели чужие нереализованные возможности.

Он обернулся, пройдя мимо вычурного рояля, покрытого пылью. Мимо гобеленов, которые никто не понимал. Мимо статуй, которые были пустыми не из мрамора — изначально. Он не спешил. Следующий адрес был уже близко. И он хотел забыться в работе. Забыться от неё. От Варвары. Но в груди снова заныло. Татуировка медленно начала теплеть.

Матвей уже почти дошёл до массивной двери, ведущей из вычурного холла к свободе, когда его слух уловил шорох — неестественный, слишком резкий для пустого дома. Он застыл на месте, не оборачиваясь, только наклонил голову, прислушиваясь. Щелчок. Скрип. И тут же, будто кто-то сорвал чёрную простыню с неба, вспыхнула пентаграмма — кровавая, рваная, ритуальная. Она взвилась под потолок, озаряя стены инфернальным светом. Углы зала перекосились, словно пространство стало корчиться от боли. Воздух загустел.

— Чёрт побери… — прошипел Могилов, оборачиваясь. — Ну конечно.

Из глубины зала, из-за мебели и колонн, хлынули фигуры. Пятеро. Десять. Больше. В чёрных балахонах, с окровавленными перчатками и рваными заклинаниями, с глазами, полными фанатичного блеска. Сектанты. Жнец — редкий трофей. На чёрном рынке он шёл за миллионы. Целый — дороже. По частям — несильно дешевле. Матвей криво усмехнулся.

— Вы серьёзно?

Он шагнул вперёд, вытягивая руку. Вокруг пальцев начал клубиться дым — чёрный, вязкий, как смола, дрожащий от чужих страхов. С каждым мгновением он разрастался, принимая форму — смерч, иссиня-чёрный, как ночное небо без звёзд.

Сектанты рванули вперёд, размахивая заклинаниями, кто-то выкрикнул имя какого-то демона, другой метнул в него нож. Но Могилов уже взмахнул рукой — и смерч вырвался вперёд, как зверь с голодной пастью. Крик. Мясо. Десяток тел разлетелся в стороны, некоторые сразу обратились в пепел, у других просто не осталось лиц. Их души не успели даже вырваться — Жнец забрал их прежде, чем страх достиг мозга.

Матвей тяжело выдохнул, готовясь к следующему удару, но тут… Боль. Внезапная, жгучая. Что-то хрустнуло у самого основания черепа — не физически, а как будто в мире энергии. Волна дурноты обрушилась на него, всё вокруг дёрнулось, как испорченная плёнка. В глазах потемнело, колени подогнулись. Он понял: ударили изнутри круга. Кто-то, кто ждал. Кто был сильнее, чем показалось.

— Варвара… — прошептал он неожиданно даже для самого себя. И провалился в тьму.