Жнец и ведьма. Том 1

Глава 18

Дверь квартиры закрылась за Матвеем мягко, но с глухим щелчком, и тишина внутри будто окутала его с ног до головы. Ни звука — ни дыхания, ни шагов, даже старый холодильник, казалось, замер, затаив дыхание. Эта тишина не была пустой, она была живой, наполненной чем-то незримым, — и оттого только сильнее давила.

Могилов медленно прошёл по коридору, чувствуя, как воздух несёт лёгкий запах… еды? Он остановился, вдохнул глубже. Да, точно — с кухни тянуло чем-то домашним. Картофель. Поджаристое мясо. Морс. Удивление вспыхнуло краткой искрой в груди. Это было так неожиданно, непривычно и — чертовски не к месту.

Он шагнул в кухню. Свет не горел, но в полумраке и так всё было видно — на столе стояли аккуратно разложенные тарелки. Пар от горячего давно улетучился, но даже остывшими котлеты и пюре казались странно уютными. На краю стола — суп в глубокой миске и тёмный морс в стакане. Стол выглядел… заботливо. Будто его ждали.

Матвей нахмурился, резко отвернулся и пошёл в сторону комнаты, ведомый едва уловимым ощущением чего-то неправильного. Или, наоборот, слишком правильного.

Она спала, свернувшись клубком в старом кресле у окна. Варвара прижала колени к груди, уткнувшись лицом в ткань. Чёрная рубашка, явно его — висела на ней, как на вешалке. Слишком широкая, слишком грубая для такой тонкой девушки. Кожа бледная, почти прозрачная, ресницы отбрасывали длинные тени на впалые щеки. Она выглядела не как ведьма, не как носительница опасного дара, не как чья-то мишень — а как девочка, которую слишком долго били жизнью по лицу, но она почему-то не развалилась.

Могилов смотрел. Долго. Не шевелясь. Словно высматривал в себе хоть что-то определённое. Злился ли он? Жалел? Хотел ли прикоснуться или — наоборот, уйти, пока не поздно? Метка на руке гудела, будто железо на костре, и это только мешало понять, где начинается его собственное чувство, а где — навязанное.

Варвара вздрогнула во сне, что-то невнятное прошептала, едва заметно сжалась — и Матвей, сам не понимая зачем, подошёл, наклонился и осторожно поднял её на руки. Она ничего не весила. Почти ничего.

Он отнёс её в спальню, уложил на постель, расправил одеяло. Варвара не проснулась, только тихо вздохнула, уткнувшись щекой в подушку. Могилов задержался — глядел на неё, как на загадку, которую не знает, хочет ли разгадывать.

И всё же вышел. На кухню. Где всё ещё стояли тарелки с едой.

Он вновь посмотрел на стол, теперь уже иначе. Словно через тонкую призму — не раздражения, не долга, а чего-то мягкого, почти забытого. Ему никто никогда не готовил. Не ждал с едой. Не накрывал на стол просто потому, что он должен прийти.

Это было… непривычно. Странно. И, чёрт возьми, трогательно до тошноты.

Матвей опёрся ладонями о край стола, закрыл глаза и выдохнул — тихо, медленно, как будто в первый раз за день позволил себе быть не Жнецом, не Инкубом, а просто человеком.

На кухне было тихо, слишком тихо, будто каждый звук боялся нарушить зыбкое равновесие между этим странным теплом и холодной злостью, затаившейся где-то в груди. Могилов стоял над столом, сжатые кулаки дрожали едва заметно. Он смотрел на тарелки, полные еды, и внутри закипало раздражение.

— Чёрт бы тебя побрал, — выдохнул он сквозь зубы, не вполне ясно, кому именно адресованы эти слова — Варваре, себе или той самой метке, что тлела под кожей и будто бы подслушивала каждый его порыв.

Всё это было ему не нужно. Еда — не нужна. Забота — тем более. Зачем? Ради чего? Чтобы почувствовать себя человеком? Мягким, глупым, уязвимым? Чтобы поверить в какую-то иллюзию нормальности, будто он не жнец, несущий смерть и разрушения, не инкуб, не винтик в системе, где никто не выживает по-настоящему, а просто играет роли, пока не догорит?

Он потянулся было, чтобы сгрести всё в мусорное ведро — избавиться от этого уюта, от попытки привязанности. Но… не сделал этого. Вдохнул, выдохнул и, не говоря ни слова, сел за стол.

Ложка за ложкой, жуя раздражённо, без аппетита, он ел. Потому что иначе она расстроится. Потому что, проснувшись, подумает, что всё сделанное ею не нужно, неважно, что он с ней, потому что обязан, а не потому, что хочет.

— Бред, — пробормотал он себе под нос и покосился на запястье.

Тонкая татуировка — символ связи — снова мягко нагрелась. Никакой боли, только тепло. Уютное, обволакивающее. Словно что-то внутри шептало: «Ты не один, даже если притворяешься, что тебе плевать.»

Могилов отложил ложку, провёл пальцем по краю тарелки и задумался. Сколько у него осталось времени? Связь, если она не станет взаимной, начнёт вытягивать из него жизнь — не резко, не сразу, а капля за каплей. Как песок в часах, который незаметен, пока не опустеет последняя крупица. Он знал правила. Привязка, не получившая ответа, превращается в якорь. Тянет ко дну.

Он посмотрел на запястье и хмыкнул.

— В могилу, — вслух произнёс он с кривой усмешкой. — Как символично.

Сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел в тарелку. Где-то внутри не унимался голос: «Ты уже не свободен. Ты уже зависишь. И всё, что ты делаешь — лишь попытка убедить себя в обратном.»

Он не знал, сколько так просидел, но в какой-то момент понял, что доел всё подчистую. Машинально. Как щенок, которому дали еду, и он, даже не задумываясь, слопал всё — потому что впервые за долгое время кто-то подумал о нём.

Матвей откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Проклятая ведьма. Проклятая метка. Проклятое чувство, которое уже зародилось — а он даже не знал, хочет ли, чтобы оно росло.

Мужчина поднял голову, услышав мягкое шлёпанье босых ног по паркету. Шаги были осторожны, будто принадлежали человеку, которому всё еще неловко за само своё существование. И действительно, на пороге кухни, чуть притулившись плечом к косяку, появилась Варвара. Волосы растрёпаны, тень сна всё ещё лежит на лице, в глазах — рассеянность и что-то почти виноватое.

Молчаливо, не глядя на него, она прошла к столу и села. Подтянула к себе ноги, будто хотела стать меньше, незаметнее. Руки сложила в замок на коленях, голову опустила. В воздухе повисло напряжение, как перед грозой.

Могилов закатил глаза, сдерживая тяжёлый вздох. Без слов он положил перед ней две плитки шоколада, аккуратно, как что-то запретное, но важное. Варвара не сразу отреагировала — только спустя несколько секунд медленно подняла взгляд. В её глазах отражалось удивление, будто она давно отвыкла от любого жеста, за которым не стоит угроз или условий.

— Тебе не удастся больше сбежать, — сказал Матвей тихо, но твёрдо. В голосе не было угрозы — только бесконечная усталость и окончательное решение.

— Ладно, — выдохнула она почти шёпотом.

И это «ладно» прозвучало не как покорность, а как что-то гораздо худшее — как слом. Будто человек окончательно смирился. Будто больше ничего не имеет значения.

Матвея взбесило это. Мгновенно. Без предупреждения. Он резко отодвинул стол — тот со скрипом заехал в сторону, чашка с морсом качнулась. Могилов одним движением преодолел расстояние между ними и схватил девушку за горло. Ладонь сжалась, не с силой, но твёрдо, и он рывком приподнял Варвару с табурета, прижав к стене.

Глаза налились холодной сталью. Жнец внутри зарычал, требовал крови, страха, подчинения. Тень магической силы прошла по комнате, осыпая воздух невидимыми искрами.

Но Варвара не закричала. Не попыталась вырваться. Только смотрела на него, спокойно, почти с отрешённостью. Ни ужаса, ни боли, только пустота.

— Я совсем потеряла себя, — сказала она почти беззвучно.

И это не была уловка. Не была игра. В её голосе звучало то, что ломает людей изнутри — медленно, без звука, без следов. Будто она и правда исчезла из своей собственной жизни. Осталась только оболочка.

Могилов застыл. Всё внутри него остановилось — гнев, голос Жнеца, пульс. Он смотрел в её глаза и не находил там ни страха, ни вины. Только — бездонную усталость.

Пальцы разжались. Варвара медленно сползла по стене вниз, стараясь сохранить равновесие. Он отступил, делая шаг назад, потом ещё. Дыхание было сбито, грудь ходила тяжело. Он не мог понять — то ли она манипулировала им, то ли действительно ломалась на его глазах. Он отвернулся, провёл рукой по волосам и чуть дрогнувшими пальцами вновь отодвинул стул. Сел. Молча. Снова. Пытаясь разобраться в том, кем, чёрт подери, они стали друг для друга.

Варвара продолжала сидеть на полу, словно выключенная. Ни страха, ни смущения, ни даже желания выбраться из этого момента — будто её затянуло вглубь самой себя, и обратно она уже не вернётся. Глаза её были опущены, руки лежали на коленях, дыхание ровное и тихое, почти незаметное.

Матвей не выдержал.

Он резко ударил ладонью по столу, грохот раскатился по квартире, как грозовой раскат. Посуда вздрогнула, морс брызнул в сторону, а злость, давно тлеющая внутри, вырвалась наружу. Бессилие, горечь, ярость на самого себя — всё слилось в один рваный импульс. Он сорвался с места, шагнул к Варваре, не сказав ни слова, и одним резким движением поднял её на руки. Варвара вздрогнула, её веки дёрнулись и она зажмурилась, будто ждала, что сейчас он бросит её куда-то — в стену, на кровать, в холод. Но Могилов не сделал ни одного из этих жестов.

Он прошёл в комнату, сел на край дивана, не выпуская её из рук. Варвара осталась на его коленях, лёгкая, почти невесомая, как разбитая фарфоровая кукла, которую не знаешь — починить или оставить в покое.

Молчание обвило их, и в этом молчании Матвей закрыл глаза, склонил голову и мягко, едва ощутимо, прижался лбом к её лбу.

Он ненавидел себя. За эту слабость. За то, что не может принять решение — закончить всё, поставить точку. Раздавить, стереть, как столько раз делал раньше. Уничтожить — это было бы правильно. Это было бы проще. Но он не мог. Всё в нём сражалось — долг и привязанность, страх и нечто, чему он даже не хотел подбирать имя. Как будто был в клетке, которую сам же и построил.

Варвара молчала. И это тоже злило. С самого первого их столкновения она казалась огнём — дерзкая, острая, готовая рвать и драться. А теперь — просто тень. Что же с ней случилось? Кто её сломал? И почему теперь чинить это — его задача?

Могилов открыл глаза, снова взглянул в её лицо. Хрупкое. Бледное. Почти детское. Ему хотелось встряхнуть её, заставить говорить, кричать, ругаться, хоть что-то чувствовать. Но она просто сидела, как будто ждала — приговор или прощение, и то и другое для неё одинаково безразлично. А он сидел, держал её в объятиях и чувствовал, как с каждой секундой становится всё больше не собой.

Матвей молчал какое-то время, глядя в точку, будто пытаясь собрать мысли, найти нужные слова. Варвара всё так же сидела у него на коленях, не двигаясь, и в этой тишине было нечто болезненно-близкое. Он чуть сильнее обнял её, будто так проще было дышать.

— Давай поговорим? — тихо сказал он, почти шепотом, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Варвара едва заметно кивнула. Могилов покачал головой, потом устало закрыл глаза и выдохнул.

— Я не могу рассказать тебе всего. Не должен. Не имею права. — Голос его стал глухим, как будто говорил он сквозь бетон. — И мне… мне нужно держаться от тебя подальше. Это правильно. Это безопасно.

Он замолчал на пару секунд, потом снова выдохнул, как будто душа из него выходила.

— Но я не могу. Это сводит меня с ума. Это убьёт меня.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Но и рядом с тобой — ад. Неизвестность. Беспомощность. Связь, которой не должно быть. Всё это случилось… — он провёл рукой по лицу. — … не по моей воле.

Варвара молча подняла голову, её глаза — серо-зелёные, тёплые, внимательные — смотрели в его, почти чёрные, наполненные противоречием. И вдруг её губы дрогнули в слабой, чуть насмешливой, но доброй улыбке.

— Когда мне было плохо, — тихо сказала она, — я гоняла на «Бандите».

В голосе прозвучала лёгкая грусть, но и что-то живое, настоящее, будто отголосок той самой дерзкой Варвары, которую он впервые встретил.

Матвей смотрел на её губы, розовые, мягкие… слишком близко. Вспомнил, как раньше помогал себе «перезагрузиться» — инстинктивно, телесно. Секс был простым решением, для инкуба — естественным. Быстрый способ отвлечь, выключить голову, забыть.

Но когда он оторвал взгляд от губ и встретился с её глазами, такими чистыми и уставшими, он понял — с ней не выйдет так.

И, чёрт возьми, он даже не хотел «так».

— Ну, погнали, — хрипло сказал он, сдвигая брови в характерную хмурую линию, но в уголках губ на секунду мелькнула улыбка.

Он поднялся, аккуратно опуская Варвару на пол, и, не выпуская её руки, направился к выходу.

— Я поведу, — спросил он, уже натягивая куртку.

— Эй, так нечестно! А вдруг ты не справишься? Может ты в поворот не войдёшь, — с вызовом уточнила она, быстро одеваясь и обуваясь.

— Сомневаешься? — приподнял бровь он.

— Уверена, что улетишь с первого виража, — фыркнула она.

Матвей впервые за долгое время усмехнулся по-настоящему. Живой. Не маской. Он не знал, к чему всё это приведёт. Но сейчас… сейчас он хотел лишь одного — ехать. С ней. И почувствовать, что они оба — всё ещё живы.

Матвей гнал мотоцикл вперёд, словно инстинкт взял управление на себя. Узкие просветы между машинами перестали казаться препятствием — он лавировал легко, уверенно, будто влетал в суть дорожного потока и переплетался с ним. Руль слушался, будто был продолжением его рук, а мощный рык мотора сливался с его пульсом.

Позади него плотно прижималась Варвара. Её ладони обвивали его талию, сжимая его чуть крепче на резких поворотах. Шлем стукался в спину, а её бедра надёжно прижимались к нему, словно она была частью его самого. Он чувствовал, как сквозь несколько слоёв экипировки её тепло пробирается под кожу, и это странно успокаивало.

Могилов поймал себя на том, что ему действительно становилось легче. Адреналин пульсировал в венах, разгоняя мысли прочь, вычищая из головы хлам тревоги. Сознание стало удивительно ясным, собранным, цельным. Он чувствовал каждую грань движения, каждую вибрацию мотора, будто слился с мощным мотоциклом.

Сзади раздался лёгкий, заливистый смех. Варвара смеялась — звонко, свободно, как ребёнок, которому впервые дали разогнаться. Матвей едва заметно усмехнулся под шлемом и, не удержавшись, прибавил газу, будто проверяя пределы и мотоцикла, и себя самого.

Асфальт под колёсами размазывался в непрерывную ленту. Свет фар, размытые огни улиц, ночной воздух, врывающийся под куртку — всё смешивалось в одно ощущение полёта. Они вырвались из плотной городской сетки и выехали на полупустую трассу. Простор. Ширина. Скорость.

Мотор взревел, словно зверь, ощутивший свободу. Варвара крепче обняла его, её подбородок почти касался его плеча. Матвей гнал вперёд, будто дорога могла привести его к ответу на вопрос, от которого он всё это время убегал.

Ветер хлестал по шлему, ревел в ушах, но в этой какофонии был порядок. Было только движение. Были они. И был момент — настоящий, пульсирующий, живой.

Матвей чуть повернул голову, скользнув взглядом по плечу Варвары. Голос под шлемом звучал глухо, но мягко:

— Не страшно?

Он почувствовал, как её руки крепче сжались у него на талии, и сквозь гул мотора донёсся её голос — задорный, яркий:

— Всё круто.

От этого простого, почти детского «круто» у него что-то дрогнуло внутри. Необъяснимое, тёплое, как будто на одно короткое, яркое мгновение он снова стал живым. Настоящим. Не тенью, не жнецом, не инкубом. Просто человеком, с сердцем, которое умеет чувствовать.

Он резко вывернул руль, и вскоре они выехали на обочину. Пустынная дорога тянулась между полей, с обеих сторон лишь сухая трава, провода, да покосившиеся опоры.

Матвей заглушил двигатель и поставил мотоцикл на подножку. Всё стихло. Варвара осталась сидеть позади, её дыхание было чуть сбивчивым, но глаза — сияли. Она скинула шлем, и огненные пряди волос тут же рассыпались по плечам.

— Это было потрясающе, — прошептала она, не спуская с него взгляда.

В ответ Матвей дернулся, как пружина. Он развернулся на сиденье и резко потянул Варвару к себе, перетаскивая её вперёд. Она оказалась у него на коленях, лицом к нему, обхватив его бёдра коленями, руки с опозданием легли ему на грудь. Её спина прогнулась, она запрокинула голову, глядя на него снизу вверх с лёгкой, почти кошачьей улыбкой, как будто искала в его глазах ответ.

Матвей с рывком стянул с себя шлем. Его волосы были растрепаны, глаза — тёмные, будто пылающие изнутри. Он молча наклонился вперёд, прижимаясь губами к её обнажённому животу, чуть выше пояса. Гладкая, теплая кожа, слабый запах женского шампуня, смеси ночного ветра и её дыхания…

Сущность инкуба внутри него довольно затаилась, урча от удовольствия. Это было почти животное наслаждение — ощущать живое тепло, которое не надо вырывать силой. Он не знал, что это — привязанность, голод, или просто игра гормонов. Но в этот момент ему было всё равно.

Варвара не двигалась. Она просто дышала — глубоко и спокойно, позволяя ему быть ближе, чем когда-либо.

А Матвей снова чувствовал, как что-то опасное и необратимое меняется в нём.