Мой сломленный феникс

Глава 16

Дорога до студии проходит в том же напряженном молчании. Когда мы подъезжаем, Ник просто кивает на прощание, и я выхожу, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования.

На улице сегодня дождь и так же пасмурно, как и у меня на душе. Несколько минут стою и позволяю холодным каплям падать на мое лицо и закрытые веки. Дышу, настраиваюсь на творчество, и только после этого захожу в высокое здание из стекла и бетона.

В студии меня встречает Милани с чашкой дымящегося кофе. Она, как всегда, мила и улыбчива. И, кажется, вообще никогда не спит. Приходит первая, уходит последняя.

— Энджел задерживается, — сообщает она. — Принесла тебе кофе, как ты любишь.

Я благодарю и устраиваюсь в гостиной, попивая кофе и постепенно закипая от раздражения. Время идет, а нашей главной звезды все нет. Непунктуальность — одно из немногих качеств, что выводят меня из себя. Сорок минут! Кто он такой, чтобы так бесцеремонно распоряжаться моим временем?

Но когда парень наконец появляется, мое раздражение тает как дым. Он врывается в студию с такой энергией, что воздух вокруг словно заряжается электричеством.

— Прости, пробки, — бросает он, снимая куртку. — Начинаем?

Мы идем в студию, и работа поглощает нас с головой. В одном из пассажей я снова чувствую ту же проблему с дыханием, поэтому злюсь и немного смущаюсь, что не могу сделать так идеально, как делает он. Это бесит!

— Подожди, — говорит Энджел. — Вдох должен идти отсюда.

Он встает у меня за спиной. Невольно вздрагиваю, так как эмоции слишком сильные. Я чувствую его присутствие, хотя парень не прикасается ко мне. Его ладонь зависает в воздухе у моих лопаток. Не касаясь, но так близко, что я чувствую тепло, исходящее от пальцев.

— Вдохни ниже. — Его голос звучит прямо у моего уха. Теплое дыхание касается шеи. Я вся — как напряженный нерв. Дыхание сбивается, но я пытаюсь не выдать волнения.

Странно, но я чувствую, как дыхание само опускается глубже. Следующий дубль получается идеальным. Энджел отходит первым, без комментариев. А мне почему-то жарко в этой маленькой студии. Между нами словно дрожит воздух. Витает что-то незримое и непонятное. То, чего я совершенно не жду.

Позже, в гримерке, Энджел поправляет мне монитор-наушник. Его пальцы на секунду касаются края уха — быстро, профессионально, — но от этого мимолетного прикосновения по коже бегут мурашки. Мой взгляд замирает на его полыхающей маске, но Энджел первый отводит глаза. Что это вообще было?

Работаем до позднего вечера. Когда наконец выбираемся из студии, на улице уже совсем темно и по-осеннему холодно. Энджел придерживает мне дверь, и мы выходим в ночной воздух. Ветер бросает прядь волос мне на лицо. Рука Энджела вздрагивает и тянется к моей щеке, но парень отступает. Я сама убираю волосы за ухо, но не скрываю вопроса в глазах. Да, я его дразню, хоть это и неправильно.

— Границы — тоже ритм, — отвечает он на мой невысказанный вопрос, и в его глазах мелькает что-то, что я не могу расшифровать.

Сегодня до дома меня довозит Энджел. Он не предлагает, не спрашивает, просто открывает передо мной дверь магмобиля, а я не спорю.

Когда магмобиль останавливается, я на секунду задерживаюсь в салоне, чувствуя странное нежелание возвращаться в ту напряженную тишину, что ждет меня внутри.

— До завтра, — говорит Энджел, и его голос звучит мягче, чем обычно.

— До завтра, — отвечаю я и выхожу на холодный ночной тротуар.

Стою и смотрю, как его машина исчезает в ночи, чувствуя себя зажатой между двумя мирами. Одним — полным музыки и загадочной близости. И другим — наполненным невысказанными словами и призраком несостоявшегося поцелуя. И меня тянет и к тому, и к другому.

Дверь в квартиру Ника закрывается за мной с тихим щелчком, и пространство встречает меня гулкой, оглушительной тишиной. Пустота здесь ощущается почти физически — она висит в неподвижном воздухе.

Ника нет. Я щелкаю выключателем, и холодный электрический свет лишь подчеркивает безжизненность пространства.

Скинув куртку и обувь, иду в душ. Репетиции выматывают и морально, и физически. Горячая вода должна смыть усталость и напряжение дня, но сегодня она не помогает. Я стою под почти обжигающими струями, закрыв глаза, но вместо расслабления в голове проносятся обрывки сегодняшнего дня: взгляд Ника, полный невысказанного; тепло руки Энджела у моей спины; его дыхание на шее…

Я резко выключаю воду, словно пытаясь прервать этот поток образов.

Заворачиваюсь в халат и иду на кухню. Механически готовлю простой ужин — пасту с соусом. На двоих. Ставлю тарелку для Ника в микроволновку, накрываю пищевой пленкой. Свою ем у окна, глядя на ночной город. Огни окон в соседних домах кажутся такими далекими и чужими.

Потом беру чашку чая и устраиваюсь на широком подоконнике в гостиной, поджав под себя ноги. Пытаюсь читать, но слова расплываются перед глазами. Взгляд раз за разом возвращается к часам.

Полночь…

Час…

Где он? Почему не пишет? Но и я не пишу. Гордость? Обида? Страх показаться навязчивой? Все вместе. Мы ведь ничего друг другу не должны. Ничего друг другу не обещали.

Беспокойство начинает грызть изнутри. Я вспоминаю его вчерашние слова, его отстраненность. Может, он решил, что так будет лучше? Может, он… не вернется?

Эта мысль заставляет меня встать и начать бесцельно бродить по квартире, поправляя уже идеально лежащие вещи, хотя умом я понимаю: Ник не уйдёт из своей квартиры. Это глупо. Да и не ругались мы!

И вот, уже далеко за полночь, в замке поворачивается ключ.

Я замираю посреди гостиной. Дверь открывается, и в проёме появляется Ник. Он стоит за порогом. Волосы мокрые и растрепанные, на куртке блестят капли воды. В руках парень сжимает букет, и дождевые капли на лепестках — как роса.

Ник делает несколько шагов внутрь, и дверь закрывается за его спиной. Вода с его куртки капает на пол. Взгляд темный, серьезный, полный какого-то странного решительного смирения.

— Я вел себя как мудак, — говорит он тихо, голос хриплый.

Он не продолжает. Вместо этого делает решительный шаг вперед и протягивает мне цветы. Принимаю осторожно букет, а Ник обхватывает мое лицо холодными ладонями и решительно целует.

Это не тот нежный, робкий поцелуй у бара. Этот поцелуй — признание. Признание вины, тоски, того, что он, как и я, не мог забыть. Его губы горячие, влажные от дождя. Они прижимаются к моим с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Я отвечаю ему с той же жадностью. Мои руки вцепляются в его мокрую куртку, притягивая ближе. Букет падает на пол, но мы этого даже не замечаем.

Ник срывает с себя куртку, отбрасывает в сторону. Мои пальцы лихорадочно расстегивают пуговицы и стаскивают с его плеч рубашку. Его руки развязывают пояс моего халата. Прикосновения больше не робкие, не вопросительные. Они уверенные, требовательные, словно мы оба устали от недомолвок и запретов.

Не разрывая поцелуя, мы движемся в сторону спальни, спотыкаясь о разбросанную одежду. Мир сузился до прикосновений, до запаха его кожи, смешанного с запахом дождя, до звуков нашего учащенного дыхания.

Ник прижимает меня к стене. Его губы опускаются на мою шею, а руки скользят по бедрам. Каждое прикосновение — это и вопрос, и ответ. В его ладонях — вся накопленная за эти дни нежность и вся ярость от вынужденной дистанции. В моих ответных объятиях — прощение и та самая тоска, в которой я боялась себе признаться.

Падаем на смятые простыни. Нет больше места словам, есть только язык кожи, вздохов и поцелуев. Нет страха, нет сомнений. Есть только жажда и полное, безоговорочное доверие.

Когда мы наконец становимся одним целым, я закрываю глаза, впитывая каждое ощущение. Его руки, оплетающие мои; его губы, шепчущие мое имя; ритм, который мы находим вместе — все это сливается в единый вихрь, уносящий все страхи и сомнения. Это не просто страсть. Это падение в бездну. Но падение с полной уверенностью, что он не отпустит мою руку.

Позже, когда буря утихает, мы лежим в темноте, прижавшись друг к другу. Я лежу на плече Ника, слушая, как его сердцебиение постепенно замедляется. Мои пальцы лениво выводят узоры на его груди, чувствуя под кожей ровный, спокойный ритм.

— Кто мы друг другу? — тихо спрашиваю я, имея в виду все: эту ночь, эту близость, эти запутанные чувства.

Ник поворачивается ко мне. В полумраке я вижу мягкую улыбку на его губах. Он поднимает руку и проводит пальцем по моей щеке, убирая выбившуюся из растрепавшейся косы прядь.

— Мы — это мы, — так же тихо отвечает он.– Зачем определения и шаблоны?

И в этих простых словах нет никакой неопределенности. В них — принятие. Принятие этой сложности, этой связи, этого «мы», которое, возможно, не нуждается в ярлыках и определениях. Оно просто есть. Как его дыхание рядом. Как тепло его тела. Как эта ночь, которая наконец стерла все границы между нами.

Следующие несколько недель пролетают в бешеном ритме. Каждый день — студия, репетиции, бесконечные дубли. Энджел оказывается тем редким творцом, который не просто требует, а вдохновляет. Он видит музыку в объеме, чувствует ее физически, и эта его одержимость заразительна. Я ловлю себя на том, что с нескрываемым восхищением смотрю на него во время работы. Он гений, и я почти боготворю его за этот дар, за ту вселенную, которую он создает из звуков.

Но когда вечером я возвращаюсь домой, меня ждет другое.

Ник. Он не строит вселенные. Он готовит ужин, слушает мои бесконечные рассказы о студийных буднях, молча обнимает, когда я валюсь с ног от усталости. Его присутствие — это не творческий огонь, а ровное, теплое пламя очага. Он — моя опора, моя тихая гавань. И я говорю ему об этом, снова и снова. Потому что это правда, которую я ношу в себе каждый день.

Однажды вечером мы гуляем в парке, и золотой октябрьский свет льется сквозь пожелтевшие листья. Ник, обычно такой сдержанный, внезапно задает вопрос, который, я чувствую, давно его беспокоит.

— Скажи честно, — начинает он, глядя куда-то вдаль. — Если бы Энджел… ну… предложил тебе встречаться. Не как коллега по проекту. Неужели ты бы не выбрала его?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. В его глазах нет ревности, только искреннее любопытство и тень неуверенности.

— Нет, — отвечаю без тени сомнения. — Никогда.

Он смотрит на меня, а я ищу в его взгляде недоверие.

— Почему? — спрашивает он тихо. — Он же… Он звезда. Гений, как ты сама говоришь.

— Именно поэтому, — говорю я, беря его руку в свои. — Мое сердце отдано тебе. И это главное. Но есть и другое. — Я делаю паузу, подбирая слова. — В лучах его славы слишком легко сгореть. Перестать быть собой, раствориться в его свете. А я… не хочу быть тенью. Я хочу быть собой. Рядом с тобой я — это я.

Его лицо смягчается. Ник ничего не говорит, просто крепко сжимает мою руку, и мы продолжаем путь, уже обнявшись. Его молчаливое понимание значит для меня больше тысячи громких слов.

И именно сейчас я решаюсь на просьбу, которую давно обдумываю.

— Завтра… наш первый концерт, — начинаю я неуверенно. — Ты… ты придешь? Поддержать меня?

Ник замирает. Я чувствую, как напрягаются его мышцы. Он не любит шумные мероприятия, толпу, внимание. Для него это настоящая пытка.

— Я… — Он колеблется, и в его глазах читается борьба.

Я уже почти готова забрать свою просьбу обратно, не желая его мучить. Но парень выдыхает и сжимает мою руку еще крепче.

— Я постараюсь. Обещаю, что постараюсь прийти.

Эти слова для него — больше, чем простая любезность. Это преодоление. И для меня они тоже значат гораздо больше, чем аплодисменты всего зала.

Я прижимаюсь к его плечу, переполненная благодарностью.

— Спасибо, — шепчу я. — Просто для меня важно знать, что ты там есть. Этого будет достаточно.

Мы идем дальше, к дому, и я понимаю, что завтра, стоя на сцене под ослепительными софитами, буду искать в толпе не восторженные лица фанатов, а один-единственный взгляд. Взгляд человека, ради которого я не хочу быть просто тенью в чужом свете, а хочу оставаться собой.

На следующее утро я просыпаюсь с волнением. Оно разливается по всему телу, заставляя пальцы слегка дрожать, пока я бегаю по дому в поисках подходящей одежды. Глупо, конечно. Я прекрасно знаю, что в гримерке меня уже ждет готовый сценический наряд, и никому нет дела до моих повседневных джинсов. Но я не могу успокоиться — мне нужно чем-то занять себя, пока не пришло время ехать.

Ник наблюдает за моей суетой с едва заметной улыбкой. Он не говорит «успокойся» или «не волнуйся». Он просто готовит завтрак и наливает мне кофе.

Когда я, наконец, более-менее собираюсь, он отвозит меня к «Облакам».

Магмобиль останавливается у служебного входа. Ник поворачивается ко мне и берет мои руки в свои. Его ладони теплые и твердые.

— Удачи, — говорит он просто и целует меня. Это не страстный поцелуй, а скорее печать, обет. Обещание, что он здесь, со мной, даже если физически его не будет рядом.

Я выхожу, окрыленная, с головой, полной музыки, и с пылающим сердцем. Сегодня самый важный день в моей жизни. День, к которому я шла очень долго.

За служебной дверью меня мгновенно поглощает другой мир — мир суматошной, энергичной подготовки. Воздух гудит от десятков голосов, треска раций, отдаленных аккордов с проверки звука. Меня тут же замечает администратор и, улыбаясь, направляет в гримерку.

Внутри царит творческий хаос. Стеллажи с одеждой, гримерные столы, заставленные косметикой. Ассистентка, представившаяся Аней, помогает мне надеть сценический наряд — сложную конструкцию из черного бархата и серебряных нитей. Ее пальцы быстры и профессиональны.

Пока она поправляет складки на моем плече, я смотрю в зеркало на свое отражение и почти не узнаю себя. Это кто-то другой — собранный, готовый к битве. В отличие от «Ангелов», маски на мне нет.

Энджела и других «Ангелов» пока не видно. Говорят, они в своей отдельной гримерке. Мне нужно разогреться, найти тихое место, чтобы собраться с мыслями и настроить голос.

Я выхожу в коридор и, прислушиваясь, иду в сторону, откуда доносится меньше всего шума. Нахожу неприметную дверь с табличкой «Синяя», и, решив, что она свободна, приоткрываю ее.

В комнате спиной ко мне стоит мужчина. Он в простой черной майке, его плечи напряжены в знакомом жесте — он настраивает гитару. И эти плечи… эта линия спины…

Я знаю это тело. Я видела его без майки, чувствовала под своими пальцами.

Ник.

Он оборачивается, услышав скрип двери. Не до конца, лишь на четверть оборота, но этого достаточно. Я вижу профиль, который целовала прошлой ночью. Твердый подбородок, знакомый изгиб губ. На столе перед парнем — знакомая маска.

Энджел… Многое становится на свои места, и сердце замирает где-то в желудке.

Наши взгляды встречаются на долю секунды. В его глазах — не удивление, не паника. Лишь глубокая, бездонная тишина и что-то похожее на печаль. Он ничего не говорит. Просто молча надевает маску, скрывая лицо, и становится будто выше, раскованнее. Меняется осанка и поза. Мой простой и любимый Ник превращается в холодного и отстраненного Энджела.

Я отступаю. Мягко закрываю дверь, как будто боюсь разбудить кого-то. Спиной прислоняюсь к холодной стене коридора. В ушах звенит. Боль — острая, режущая — пронзает меня. Он здесь. Он — один из них. Он все это время был тем, кого я боготворила на расстоянии. И он скрывал это. Скрывал от меня. И я не знаю, кто он. Точнее, я не знаю, кто они. Эти два совершенно разных и по-своему восхищающих меня парня. За что они со мной так?

Прижимаю ладонь к шершавой поверхности стены, пытаясь унять дрожь в коленях. В горле стоит ком. Это больно. Больно от обмана, от разрушенного доверия, от осознания, что человек, которому я отдала свое сердце, оказался иллюзией.

Я закрываю глаза, делаю глубокий, дрожащий вдох. Потом еще один. И шепчу в пустоту, в гулкий коридор, себе самой на погибель:

— Я всё равно спою.

Отталкиваюсь от стены. Голова поднята. Не смотрю больше на дверь. Иду по коридору к светящемуся проему сцены, откуда доносится гул зрительного зала. Потому что музыка — это единственное, что осталось настоящим в этом мире рухнувших иллюзий.

Гул зала нарастает с каждым шагом, превращаясь в оглушительный рокот. Я выхожу под ослепительные лучи софитов, и на мгновение мир пропадает — есть только слепящий свет и этот гром, обрушившийся на меня.

Спиной я чувствую его присутствие. Энджел. Ник. Он стоит в двух шагах, но дистанция между нами теперь измеряется не метрами, а предательством.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Боюсь, что если увижу эту маску сейчас, что-то во мне сломается окончательно.

Звучат первые ноты оркестровой подкладки. Знакомый трепет пробегает по коже. Я закрываю глаза, делаю вдох — и начинаю.

Наши голоса встречаются в первом же куплете. И происходит чудо, странное и пугающее. Вся боль, вся ярость, все недосказанное, что клокочет во мне, вырывается наружу и вплетается в мелодию. Мой голос становится острее, жестче. Он режет воздух, словно обнаженный нерв. И его голос в ответ — не защита, не оправдание. Это признание. В его партии слышится та же боль, то же раскаяние, тот же страх.

Мы поем на пределе. Не для зала, не для аплодисментов. Мы поем друг для друга. Этот дуэт становится нашим последним, самым откровенным разговором. Каждая нота — невысказанное слово. Каждая пауза — недосказанная фраза. В музыке мы обнажаем сердца, выворачиваем души, рассказывая обо всей боли и невысказанности, что легли между нами непроходимой пропастью.

И в одном такте, на самой высокой ноте, я не выдерживаю и поднимаю на него глаза. Смотрю сквозь пляшущие огни на его маску. И едва заметно, так, что никто, кроме него, не увидит, киваю. Всего один короткий кивок. «Я знаю».

Он замирает. Его вдох, следующий по тексту, запаздывает на полтакта. Пауза, кричащая громче любого слова. «Я понял».

Наша химия на сцене всегда была огнем. Но сегодня это пламя горит иначе — не согревая, а обжигая. Мы не касаемся друг друга, ровно как договорились когда-то в студии. Но пространство между нами вибрирует от напряжения. Каждый взгляд, поворот головы, каждое движение — это диалог. Ярость и прощение. Предательство и тоска.

И это самый сильный номер, мы выжали максимум. Потому что сейчас нет ни капли наигранности. Только сырая, кровоточащая правда, перелитая в музыку. Когда звучит последний аккорд, в зале на секунду воцаряется тишина — ошеломленная, завороженная, — а затем взрывается шквалом аплодисментов.

Я стою, тяжело дыша, глядя в слепящий свет. Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат. Я не смотрю на него. Не смотрю в зал, где должен был стоять тот самый Ник, который привез меня сюда и поцеловал на прощание. Я просто стою, слушая, как гром оваций поглощает последние отзвуки нашей с ним общей боли.