Мой сломленный феникс

Глава 17

Аплодисменты гремят за спиной, но я поворачиваюсь и ухожу за кулисы. Свет софитов гаснет, оставляя слепые пятна в глазах. Менеджер пытается остановить меня, хватая за локоть:

— Мона, куда? Сейчас интервью, пресс-конференция!

Я вырываю руку, даже не глядя на него.

— Меня не будет.

Мой голос звучит глухо и отстраненно, будто доносится из-под толщи воды. Я не останавливаюсь, пробираясь сквозь суетящихся техников и артистов. Мне нужно убраться отсюда подальше. Сейчас же.

Выхожу через служебный выход на пустынную ночную улицу. Воздух холодный, после раскаленной атмосферы зала он обжигает легкие. Ловлю первый же свободный магмобиль и называю адрес. Не его дома. Той старой квартиры, где все начиналось. Где наконец закончился ремонт и куда я должна была переехать на следующей неделе. Сейчас это мое единственное убежище.

Достаю магфон. Пальцы дрожат. Открываю чат с Лисой. Пишу только три слова:

«Он меня предал».

Ответ приходит почти мгновенно. Лиса, видимо, смотрела трансляцию.

«КТО⁈ Энджел? Что случилось? Ты где?»

Я закрываю глаза, прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Мимо проносятся огни ночного города.

«Оба», — отправляю я и выключаю магфон. Мне слишком плохо, чтобы продолжать общение.

Следующие несколько дней пролетают в тумане. Я не выхожу из квартиры. Не отвечаю на звонки. Лежу на голом полу в своей комнатке, уставившись в потолок. В голове крутятся обрывки: его смех на кухне, тепло его рук, его голос в песне, его маска…

Два образа, которые не складываются в одного человека. Предательство обжигает изнутри, оставляя пустоту и лед.

В понедельник я заставляю себя пойти в универ. Надо же когда-то возвращаться в реальность. Иду по коридору, глядя себе под ноги и стараясь стать невидимой. Но он, конечно, находит меня. Вернее, мы сталкиваемся возле одной из аудиторий.

Ник. В своей обычной одежде, с привычно серьезным выражением лица. Таким, каким я знала его все эти недели. Таким родным и таким чужим одновременно.

Он преграждает мне путь. Его глаза — темные, со следами усталости — смотрят на меня с мольбой.

— Мон… нам надо поговорить…

Я поднимаю на него взгляд. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

— Ты мне нужен, — говорю я тихо, но так четко, что каждое слово будто висит в воздухе между нами. — Я тебе это сказала. Накануне концерта. Ты мог не открываться всему миру. Я понимаю маски, контракты, этот весь цирк. Но ты должен был открыться мне. Или же не приближаться ни в одном из образов. Так было бы честно. Но ты не сделал ни того, ни другого.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Видно, как слова застревают у него в горле, как он борется с собой.

— Я… — Это все, что он может выжать из себя.

И этого недостаточно. Уже недостаточно.

— Я не хочу тебя видеть, — говорю я спокойно. Внутри нет больше ни злости, ни истерики. Только усталость и та самая ледяная пустота. — И говорить не хочу. Не сейчас. И не здесь.

Я обхожу его и иду дальше по коридору, не оглядываясь. Он не следует за мной. Я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжелый и беспомощный.

Из соседней аудитории выходит Гелла. Ее цепкий взгляд сразу же перебегает с меня на неподвижно стоящего Ника. Она подходит к нему, сладкая улыбка не сулит ничего хорошего.

— И чего ты к ней липнешь, Ник? — слышу я ее язвительный голос. — Не видишь, что ли? У нее же роман с самим Энджелом. После того дуэта все только об этом и говорят. Зачем ты ей? Ты никому не интересен.

Я не слышу его ответа. Не оборачиваюсь. Просто ухожу вглубь темного коридора, оставляя позади этот цирк с его масками, ложью и наивной Геллой, которая и не подозревает, что только что тыкала пальцем в одного из тех, перед кем пресмыкается.

Насмешка судьбы горьким привкусом растекается во рту. А мне просто хочется, чтобы все это закончилось. Ирония заключается в том, что я сама же поставила точку, но почему-то нет ощущения конца.

На большой перемене мы с Лисой устраиваемся на широком подоконнике в коридоре универа, сжимая в руках стаканчики с горячим кофе. За окном — серая промозглая погода, идеально отражающая мое внутреннее состояние. Лиса листает ленту новостей на своем магфоне, где вовсю обсуждают наш «легендарный дуэт» и строят предположения о «романтической связи» между мной и Энджелом.

Я отвожу взгляд. Все это — просто шум. Белый фон, не имеющий ко мне никакого отношения.

Лиса осторожно, почти боязливо, поднимает на меня глаза.

— Ты… вернешься на запись? К «Ангелам»? Или это все? Конец?

Подруга — единственная, кто в курсе всей ситуации. Больше я никому не открыла тайну Ника.

Я пожимаю плечами, глядя на темный экран своего магфона.

— Не знаю.

Правда в том, что я не знаю ничего. Где грань между моей мечтой о музыке и кошмаром предательства? Можно ли отделить песню от того, кто ее написал?

Ответ приходит после обеда в виде звонка от менеджера «Ангелов». Его голос деловит и спокоен.

— Мона, привет. Мы хотим продолжить работу с тобой над дуэтом. Материал нужно досвести. Сегодня саундчек в семнадцать. Сможешь?

Я долго молчу в трубку, слушая свое дыхание. И в какой-то момент понимаю, что не готова жертвовать своей мечтой из-за предательства.

— Смогу, — наконец выдавливаю я и отключаюсь.

Я никому не могу позволить отнять у меня музыку. И тем более не могу отказаться от нее сама.

Возвращение в студию похоже на погружение в параллельную реальность. Здесь царит чисто профессиональная атмосфера. Никаких личных взглядов, никаких намеков. Только техника: микрофоны, пульты, мониторы.

И он. Энджел. В аппаратной, за стеклом. Маска на месте, поза собранная, отстраненная. Он держит дистанцию. Я тоже.

Но прямо перед началом работы парень делает один шаг из своей зоны. Всего один. Подходит достаточно близко, чтобы заставить меня нервничать, но его голос звучит нейтрально.

— Спасибо за отличную работу в дуэте. И… за то, что пришла сегодня.

Я смотрю на его пылающую маску. Мой голос ровный, без колебаний.

— Я пришла к «Ангелам», — говорю я четко. — Не к тебе.

Он замирает на секунду, затем едва заметно кивает. Мы расходимся по своим позициям, как солдаты по окопам: он — к пульту, я — к микрофону.

Работа начинается. Мы сверяем дорожки, он дает указания. Его голос в наушниках звучит сухо и профессионально. Но в одну из пауз, когда техник что-то настраивает, он не выдерживает.

— Мона, нам нужно поговорить о… о том, что произошло. О нас.

Я не даю ему закончить. Слезаю со стула, подхожу к стеклу, разделяющему нас, и смотрю прямо на него. Не со злостью. Скорее, с усталой печалью. Как на человека, которого, возможно, все еще любишь где-то в глубине души, но чью игру больше не принимаешь.

— Я рассталась со своим парнем, — говорю я отчетливо, чтобы каждое слово дошло до него сквозь звуконепроницаемое стекло. Я знаю, он слышит мой голос в наушниках. — А с Энджелом мы и не встречались. О чем мне с тобой говорить? Точнее, о ком?

В аппаратной воцаряется абсолютная тишина. Парень не двигается, застыв у пульта. Его маска скрывает все, но я вижу, как напряжены его плечи.

Я возвращаюсь к микрофону, поправляю наушник.

— Сведем со второго припева, — добавляю я уже спокойным, рабочим тоном. — Там я буду тише. Это то, что нужно песне.

И мы возвращаемся к работе. Потому что музыка — это единственное, что осталось между нами. И, возможно, единственное, что может быть настоящим.

Мы работаем почти в полной тишине, если не считать сухих технических указаний, которые он изредка бросает мне в наушники. Голос Энджела лишен всякой эмоциональной окраски, он инструмент в этом процессе, такой же, как микрофон или пульт.

И я пою. Странное дело — сегодня у меня получается лучше, чем когда-либо. Голос звучит светло и ясно, без той надрывающей душу боли, что рвалась наружу на концерте. Вся боль ушла внутрь, в подтекст, в ту самую глубину, где рождается настоящее искусство. Она больше не рвет меня на части, а стала топливом, энергией, которая питает каждую ноту, делая ее живой, объемной, настоящей. Я пою не о своей боли. Я пою о боли вообще. И в этом есть какое-то освобождение.

Когда сессия заканчивается, я быстро собираю вещи, стараясь уйти первой. Но он, кажется, предвидел это. В коридоре у лифтов, в зоне, куда редко заглядывают посторонние, Энджел ждет меня.

Маски на нем нет. Передо мной снова Ник. Но он не приближается ближе чем на два шага, соблюдая незримую, но четкую границу.

Он не пытается что-то объяснить, просто смотрит на меня и говорит спокойно, почти обреченно:

— Ты права.

Я замираю, сжимая ремень сумки. Эти два слова звучат громче любого крика.

— Я отнял у тебя право решать, зная всю правду, — продолжает он. Его голос ровный, но в нем слышна усталость, тяжесть прожитых в обмане дней. — Я думал, что так защищаю. И тебя, и себя. Но да, я думал только о себе и своем удобстве.

Парень делает паузу. В коридоре так тихо, что слышно гудение лифтовых механизмов где-то в шахте.

— Прости меня, Мона.

Эти слова, казалось бы, те самые, которых я, возможно, ждала. Но сейчас они висят в воздухе. Я смотрю на него — на знакомые руки, на ту самую линию губ, на глаза, в которых я когда-то видела дом. И не нахожу там ответа на главный вопрос.

— Я до сих пор не понимаю, — говорю я тихо, и мой голос звучит не как обвинение, а как констатация печального факта. — Кто ты? Тот, кто готовил мне завтрак и слушал мои безумные истории о студии? Или тот, кто стоял за пультом и требовал идеального звука? Где заканчивается один и начинается другой? Или… — Я замолкаю, подбирая слова. — Или ты всегда был только Энджелом, а Ник… Ник был просто удобной ролью? А, может быть… ты кто-то третий?

Он молчит. И в его молчании — весь ответ. Эти две личности срослись в нем так тесно, что уже не отделить одно от другого.

Мне вдруг становится до тошноты жаль его. Жаль нас обоих. Жаль ту любовь, что оказалась заложницей его славы и его страхов.

— Мне нужно идти, — говорю я, нажимая кнопку вызова лифта.

— Мона… — Он делает неуверенный шаг вперед.

Я поднимаю руку, останавливая его.

— Нет. Все сказано. Ты получил свой ответ на сцене. И я получила свой — здесь.

Я захожу в лифт не оборачиваясь. Он следует за мной, но молчит.

Когда двери смыкаются, я наконец вижу его отражение в полированной стали. Он все так же стоит там, одинокий и раздвоенный, застрявший между двумя своими «я». И я понимаю, что простить его, может быть, когда-нибудь и смогу. Но доверять… Доверять тому, кто сам не знает, кто он… уже нет.

Музыка останется. А все остальное… Все остальное придется оставить здесь, в этом тихом коридоре.