(Не) Единственная

Глава 11

Наталья

— Скажи мне, ты мне изменил? — повторила я снова, но уже четче, ярче, яснее.

Костя стоял передо мной, его взгляд был непроницаем, как стенка из стекла.

Я чувствовала, как в груди холодеет сердце, наполняется растерянностью и разочарованием. Стало тяжело дышать.

В его глазах не было ни капли раскаяния — они выглядели так, словно я и не существовала. Словно он смотрит в окно за моей спиной.

В этот миг я осознала, как сильно я была привязана к этому человеку, и как легко он смог уничтожить нашу любовь.

Я стою, смотрю на него и чувствую. Это не запах перегара. Это запах секса. От него пахнет другой женщиной.

Воняет ее прикосновениями, ее телом, ее духами. Воняет так, как воняют протухшие яйца, которые оставили на неделю сырыми в сковородке.

Воняет.

А может, это так горит мое сердце. Он сжег его. И любовь нашу сжег. Сейчас. На большом костре. Как на сигнальном. И сигналом было — беги, Наташа, беги.

— Ты ведь знаешь, что я всегда была рядом, — произнесла я, пытаясь говорить ровно, но в голосе слышалась дрожь, которую я не смогла сдержать.

Как же можно так легко разрушить то, что годы строилось с такой заботой и теплом?

Я ведь, я ведь наивно полагала, что он не будет. Что может еще обойдется. Но нет.

Не обошлось, не отвело. Ударило. В сердце. Самым тупым на свете ножом.

Он лишь кивнул, не отрывая взгляда.

— Мы с тобой обсудили, что нет измен, ты разве не помнишь? — он нанес мне очередной удар. Поддых.

Да так, что я сейчас осознание потеряю.

Я почувствовала, как ледяные иглы пронизывают мою душу, заставляя её смиренно капитулировать.

Внутри меня затаилась буря — гнев, предательство и жгучая боль. Я не понимала, как можно было предать, просто отмахнуться от всего, что мы строили вместе. Растоптать. Вбить в грязь и сверху пройтись бульдозером.

— Это не измена, Наташа, а просто развлечение, ты бы почитала правила в серьезных отношениях, вникла бы, форму есть всякие, а то ведешь себя, — произнес он, словно это было нормально,

Так, словно все это вообще норма. Обычное дело. А это была прихоть. Его. Пошлая. Прихоть.

Он остановился, но затем добавил:

— Как истеричка.

Я обомлела. Отвернулась на мгновенье к окну и сделала глубокий вдох, такой, что до боли в ребрах.

А больно было. Адски. Он играл со мной будто какую-то безобидную игрушку. Куколку. На полочке стоит, глаз радует. А в нашем случае — у плиты.

Мда. Будь я и правда фарфором, возможно, было бы легче.

— Развлечение? — переспросила я, снова поворачиваясь на него — У нас сын, Костя! Если ты не забыл, хотя по тому, как ты его против матери настраиваешь, не забыл. У нас есть семья! Это не игра, это наша жизнь!

Я чувствовала, как острая волна гнева поднимается во мне, готовая вырваться наружу.

Поднеси спичку ко мне сейчас, точно все взорвётся.

Я хотела закричать, упрекнуть его за все, что он сделал, за все моменты, когда он подводил меня, но вместо этого лишь быстрые, прерывистые вздохи вырывались из моего горла.

Костя, казалось, стремился к разрыву, и его попытки оправдать предательство разрывали моё сердце.

— Наташа, у нас свободные отношения, — произнес он с ухмылкой и расположился на диване, закинув ногу на ногу.

Его слова были как нож, который медленно протыкал мою грудь.

— Ты выбрал путь, а не я, — тихо, но твердо сказала я.

А он лишь улыбался довольной мордой и стучал пальцами по деревянному подлокотнику.

Каждый звук был похож на удар по барабанной перепонке, отзываясь болью в моем сердце.

Я не знала, куда деваться от этой боли, от чувства, что меня предали.

Меня предали.

Меня предали.

Предали...

Меня...

— Завтра у нас совместный ужин с Михалычем и его женой, надень что-нибудь понаряднее, может то самое красное платье, тебе идет, — он продолжал говорить, а я все больше словно воды в уши наливала.

— Ты думаешь, я с тобой пойду? — я не могла осознать пределы его наглости.

— Пойдешь, пока твоя больница финансирования не лишилась, а то я твою шарашкину контору-то быстро прикрою, — неожиданно ошарашил он.

— Что ты сказал? Прикроешь? — я подошла и схватила его за руку, — я вот этими, своими руками там поахала днями и ночами.

— И что тебе медаль выдать? Ветеран труда и хуевая жена?

Я сглотнула накопившуюся в горле слюну.

Что?

— Ты как вообще смеешь? Ты совсем охренел, Костя?

Он резко схватил меня за руку и встал. Сделал со мной несколько шагов к стене, прижимая меня к ней с ударом.

Я задрожала.

В его пьяных глазах только ярость. Всепоглощающая.

— Хватит истерить, завтра в семь вечера я заберу тебя из больницы, и мы поедем на ужин. А вякать будешь, я твою жизнь в ад превращу. Лучше сиди себе спокойно. Ты сама согласилась, сама, Наташа. Никто тебя за язык не тянул, но ты не беспокойся, я предохраняюсь. Ребенка на стороне не будет.

Он говорил, а у меня та самая мартышка снова на ухо присела.

Дзынь.

Дзынь.

Дзынь.

Дзынь.

— Нашла бы себе кого-нибудь уже, — он провел рукой по моему бедру и выше, залез под мой халат и оттянул лямку моих трусов.

Та с треском ударила по коже.

Я прошипела и хотела вырваться, ударить его по груди и закричать ему в лицо, какой он мудак.

Но при первой же попытке он прижал меня к стене сильнее, так чтобы я ударилась спиной.

Не узнаю его. Не узнаю...

— Можешь, трахнулась бы разок, — он провел ниже, залез мне в трусы и опустился к моей промежности.

Я сжала ноги, стиснула зубы.

Мерзкий. Мерзкий. Гадкий и противный.

Ненавижу его так же, как и еще люблю.

— Раскрепостилась бы, может, улыбалась бы хоть, а не только с грустной рожей думала о работе, — он достал руку и провел у носа, — пахнешь-то ты вкусно. Приведи себя в порядок, хочу, чтобы ты завтра была со мной красивая.