Нелюбушка

Глава двенадцатая

Старая стерва! Но наивно было предполагать, что мать оставит мой поступок без ответа. Более того – винить я могу только себя, я расслабилась, окунулась в беззаботную пейзанскую жизнь, посвятила себя хозяйству и дочери.

Еще, вероятно, я чересчур много болтала. Возможно, не одна я.

Софья сидела с поразительно прямой спиной, у нее без того была потрясающая осанка, но сейчас я, пытаясь трусливо удрать от внезапных проблем, уставилась на нее с мыслью «как ей это удается, черт побери». Мне было бы больно так держаться.

– Тимофей Карлович, – сухо заметила Софья, не подозревая о моих терзаниях, – объяснитесь.

– Ва… ваше сия… сиятельство! – урядник поклонился, заискивающе взглянул Софье в глаза. – Что объясняться, по подобному обвинению довольно слов родителей, а дальше суд разберет.

– Любовь Платоновна – моя экономка, – Софья прикрыла глаза, но ошибкой было считать, что вид у нее мечтательный. В первый день нашего с ней знакомства я убедилась, насколько она искушена в решении любых вопросов, мне стоило поучиться у нее. – Любовь Платоновна, о чем говорит господин Шольц?

Скорее всего, господин Шольц получил на лапу. Вряд ли много, так, для порядка, поэтому рвать жилы не станет. Я сомневалась, что мать рассказала ему все как есть и додумалась снять побои, но даже если сняла, если закон здесь таков, что достанет не так сказать и не так посмотреть на мать, и я арестантка – с моей стороны будет глупостью несусветной покорно идти в тюремную камеру.

– Не имею ни малейшего представления, ваше сиятельство, – как можно учтивей отозвалась я. – Мать выгнала меня из дома, едва я немного оправилась от болезни, я забрала дочь и как была пришла к вам.

Софья распахнула глаза, слегка наклонила голову, с наигранной доверчивой улыбкой обещая, что историю с мужиками и кражей яиц мы опустим.

– За что же Мария Георгиевна выгнала вас, Любовь Платоновна?

– За побег из дома шесть лет назад, за брак с двоеженцем, ваше сиятельство.

– Это невыносимо оскорбительно, – нахмурившись, проговорила Софья с издевкой, глядя на урядника, и тот, подумав, согласно кивнул. – Какая добродетель стерпит. И это все?

Может быть, когда-нибудь – когда все это кончится, но кончится ли все это когда-нибудь! – я расскажу тебе все как было. Но не сейчас, в любом случае не сейчас, зачем тебе после всего пережитого знать, что я не хуже твоего мужа могу вынуть из человека душу в прямом смысле этого слова, и не суть, что мотивы у нас с ним разные.

– Мария Георгиевна уверяли, что Любовь Платоновна ей угрожала, ваше сиятельство. И руку на нее подняла.

– Ха-ха-ха! – громко, совсем не аристократично рассмеялась Софья, но тут же оборвала смех и стала серьезной. – Любовь Платоновна явилась ко мне избитая, в крови, и не держалась на ногах от голода. Дочь Анну она вынуждена была оставить у моей знахарки Феклы, чтобы хоть ребенок в стогу не ночевал. Мария Георгиевна играет с огнем, но если она хочет, чтобы я вспомнила разбитое лицо Любови Платоновны, я вспомню. Подите вон!

Урядник на деревянных ногах вышел, беспрестанно кланяясь, мне на долю секунды стало его даже жаль – он исполнял свой долг как умел, не стрелять же в него за это. На физиономии Мартына никакого сочувствия к уряднику я не заметила, но давно догадывалась, что старик вытряс из Степки и деда Семена все подробности и сделал собственные выводы, причем по итогу занял мою сторону.

Мы остались одни, и Софья, помолчав, спросила:

– Вы вправду были с матерью непочтительны, Любушка?

Мы очень долго смотрели друг другу в глаза, мне показалось – целую вечность. Рождались и умирали звезды, цивилизации сменяли одна другую, и парочка черных дыр сделала свое темное дело.

Софья поднялась.

– Если жизнь меня чему-то и научила, – начала было она, но поморщилась и развивать тему дальше не стала, впрочем, я и без пояснений прекрасно ее поняла. Мы оказались в схожей ситуации – в полной зависимости от близких людей, и поступили в итоге с этими близкими схоже, а Софья была слишком умна, чтобы считать, что все матери и отцы такие же, как ее. Я допускала, что она и мужей всех не стрижет под одну гребенку. – Я стала пару недель назад писать роман… хочу почитать вам, идем же.

Не самый высокий процент за оказанный мне кредит доверия, хотя я с большей охотой отправилась бы спать. Писательница из Софьи была никудышная, сказывалось полное отсутствие жизненного опыта и уникальных впечатлений, но любовная линия получилась яркой, выразительной и для этой эпохи весьма смелой. Любовную линию полусонная я и отметила в третьем часу утра, когда мне понадобилось высказать свое мнение о романе.

Жизнь снова потекла своим чередом – однообразно и пасторально. Я вставала, умывалась, завтракала на скорую руку и приводила имение в порядок. Комната за комнатой, и количество помещений, не занятых ничем полезным, отчего-то выводило меня из себя. Я и в прошлой жизни не понимала, кой черт иметь особняк из двадцати комнат, если живут в нем только ты сам, сторож и горничная, у тебя не бывает гостей и даже по делу никто никогда не заезжает.

Дворня предпочитала жить в хозяйственном флигеле – исключение составляли горничная Танюшка, Мартын и Ефимия. Я походила, посмотрела на то, что у меня получается, сунулась с предложениями к Софье, но она оказалась занята портретами своих персонажей и замахала на меня кистью, разбрызгивая краску по комнате – я тоже махнула рукой, решив, что лучше просить прощения, чем дозволения.

У Софьи была такая прорва вещей, что мужики замучились собирать сундуки по всему дому. Я насчитала уже штук пятнадцать, а мужики все шли и шли, ставили сундуки и ставили, и я, прикинув, что среднее платье в этом веке стоило около тысячи рублей на старые деньги моего мира, и умножив эту тысячу на количество платьев в сундуках, а следом – на количество самих сундуков, приуныла. В один сундук влезало десять-пятнадцать тысяч, то есть платьев – по углам барского дома был раскидан немалый такой капитал. В двадцати трех сундуках скопилось без малого полмиллиона…

Мне стало грустно. Хотя бы часть этих денег! Но не мое, значит, не мое.

Из трех освободившихся комнат я приказала вынести всю мебель, пригласила плотника и объяснила ему, что я хочу. Танюшке и нескольким девкам я дала другое задание – разобрать все платья и шубы княгини и привести их в порядок.

– Да что вы, барышня, такое удумали? – ворчала Матрена. – Лежало оно все в сундуках и лежало бы себе, а вы это все в баню тащить изволите? Да кто же платья веником бьет?

– Не надо ничего бить вениками, – повторяла я в который раз. Терпение, нужно много терпения, рявкнуть на них я всегда успею. – Просто разложить платья и пропарить. Не веником, а паром! Чтобы намокло. Потом развесим на плечики, которые Фома сделает. Платья очистятся и разгладятся. Плечики и шкафы расставим, как я скажу. И будут у ее сиятельства гардеробные комнаты.

Матрена сочла, возможно, что я умом тронулась, но приказания исполняла и добросовестно гоняла прочих баб. Четыре дня я была занята гардеробными Софьи, и все четыре дня буквально била себя по щекам, чтобы не высовываться на улицу и не высматривать очередного гонца со скверной для меня вестью. Но урядник не появлялся, а Евгений хоть и заезжал, то пропадал в полях с агрономами. Вернее было сказать, он гонялся за агрономами – как я и предполагала, точки соприкосновения они не находили, а крестьянский парень, по странному стечению обстоятельств знавший кое-как язык, успевал удрать прежде, чем Евгений мог до него докричаться.

После ужина к концу четвертого дня я таинственно поманила Софью на хозяйственную половину, и она, заинтригованная, пошла. Девки перешептывались, сияющий Фома стоял, подперев стену, но Софья плотника даже и не заметила.

– Прошу, ваше сиятельство, – присев в «придворном», как я его представляла, книксене, пригласила я, открывая дверь, и Софья, сделав шаг, обомлела.

– Ох, – выдавила она, рассматривая результаты нашего труда.

Было от чего потерять дар речи! Я, отдавая себе отчет, что сделать все нужно быстро, качественно и эргономично, приказала Фоме соорудить в каждой комнате некое подобие лестниц, какие в моем времени можно увидеть в любом школьном спортзале. Через перекладины мы аккуратно перекинули отпаренные платья – по сезонам, сейчас Софья стояла в «зимней» комнате, которой я гордилась больше всего. В этом мире с силами природы у людей существовала договоренность, но моль то ли не присутствовала на совещании, то ли решила, что ей на уговоры плевать – траченные платья я приказала повесить отдельно, чтобы после их отремонтировать, а нетронутое переложила ароматными травами. На полках красовались сапожки и туфельки, в корзинках, за которыми я посылала специально в Лукищево-Нижнее, были сложены шерстяные чулочки. Я продумала освещение, оформление и даже ширму, а пока Танюшка подбирала бы гардероб, Софья могла сесть в плетеное кресло-качалку.

Канарейку бы еще сюда, помечтала я, так ведь она от княжеских экзерсисов свихнется.

Софья прошла, провела рукой по платьям, заглянула в корзинки.

– Это у меня столько вещей? – удивленно спросила она у Танюшки.

– Помилуйте, ваше сиятельство! Барышня приказали сюда только зимнее сложить, и то какое моль не поела, а летнее и на весну в соседних комнатах.

Софья задумчиво потянула с перекладины синее платье, но не сняла до конца, и оно повисло, нарушая образцово ровный юбочный ряд.

– Я это носила, когда мне было четырнадцать лет, – проговорила она, смотря на меня с обидой, и надула губы. – Любушка, поглядите, соберите, что пойдет для вас и для Аннушки! Танюшке отдайте, что вам не сгодится, она матери снесет, та для Аннушки точь-в-точь перешьет. Ох… да пойдемте же! Ну пойдем, какая я глупая, вам же носить нечего, а вы мне ничего не сказали!

Весь вечер я перебирала платья, доставшиеся мне от моей хозяйки. Я знала, что Софья бесконечно богата, но, кажется, не осознавала насколько. Она ходила по своим сезонным гардеробным, изумляясь, щупая ткани, иногда снимая платья и прикладывая их то к себе, то ко мне, и вручала Танюшке все, что чем-то ее не устраивало. Цвет, покрой, давность пошива – мне же было на моду и цветотипы плевать. На светские рауты я не собираюсь, а дворне и коровам без разницы, носят в этом сезоне турнюр или нет и насколько глубокое декольте в почете.

И я, и дочь были обеспечены одеждой на несколько лет вперед. Досадовала я лишь тому, что размер обуви у нас с Софьей был разный, но это я уже зажралась, напомнила я себе. Не так давно у меня были крестьянская рубаха и сарафан.

Одно летнее платье на меня село идеально – фасон его устарел, а мне на беременность пришелся как нельзя кстати. Я шла с ревизией по дому, хваля или ругая девок и гадая, в каком настроении проснется сегодня ее сиятельство. Мы привели в порядок комнату, из которой шел выход прямо во двор, она была просторная и светлая, и мне казалось, что эта комната эталонно подходит для детского садика.

Что-то вроде детского садика было необходимо, потому что каждый раз, когда я выходила забирать Аннушку, чуть не валилась в обморок от того, насколько крестьянские дети предоставлены сами себе. За Анной хотя бы смотрела Ефимия…

Мою дочь Софья определенно выделяла, любила и повозиться с ней, и вечно давала ей сласти, но Анна была дворянкой, пусть незаконнорожденной. Пойдет ли Софья на такой шаг, как элементарное образование крестьян? Даже после того, как я ей расскажу, насколько это может быть перспективно и полезно?

Я зашла, чтобы сменить букет в той самой зеленой приемной, в которой в моей безнадеге забрезжил просвет, и знакомый мне пузатый господин во фраке при виде меня облился чаем.

Черт же тебя сюда принес, злобно подумала я, с улыбкой вынимая из вазы букет. Вот тебе, как свидетелю нашей с матери ссоры, лучше было бы оказаться отсюда как можно дальше.

– Любовь Платоновна! – воскликнул он фальцетом, от которого у меня свело челюсти. – Любовь Платоновна, какая удача, это вы!

Он вскочил, потешно расставив коротенькие кривые ноги, и тот факт, что штаны у него и весь сюртук были мокрые, его не смутил и не остановил. Я понятия не имела, чего от него ждать, я даже не знала, кто он такой, и только связь между его визитами к Софье и моей матери нервировала до противной дрожи.

– Мне говорили, что вы остались неподалеку, Евгений Алексеевич говорил, но я решил, что он ошибся, он легкомысленный молодой человек, в голове ветер и прожекты, все какие-то прожекты! Любовь Платоновна, сядьте, я не могу вас отпустить вот так!

Он попытался преградить мне выход – я же бочком перемещалась к другой двери, и в руках у меня было оружие. Не бог весть какое, слегка подсохшее, но когда прижмет, сгодится хоть букет.

Господинчик фонтанировал эмоциями. Мне показалось странным, что он молча пережил мое появление в исподнем, а после – еще одно такое же появление, но уже с ребенком на руках. Но черт знает, что двигало им тогда и что сейчас.

– Я полагаю, Ипполит Матвеевич примет условия, которые я вам озвучу, Любовь Платоновна, – сухо и очень деловито заговорил господинчик, перекрыв наконец спиной одну из дверей. Одной цели он достиг и неосмотрительно расслабился, я же сделала шаг к другой двери – экспрессивному господину явный намек на мое бегство оказался нипочем, а я подумала – деревенское житье налагает отпечаток. Все через одного неуравновешенны, болтливы и непредсказуемы. Как приятно иметь дело с людьми, прошедшими огонь и воду, они скупы на выражение чувств, избегают потрясений, конкретны, не слишком любят общение и больше всего в жизни ценят разрешение любых вопросов быстро и без потерь.

Я ценила минимальные усилия при максимуме результата. Ни одна сволочь здесь пока это не поняла, разве что крестьяне.

– Вот у меня, Любовь Платоновна, закладная, – он вытащил из-за пазухи помятую бумажную трубочку с болтающейся печатью и выразительно ей потряс. – Ее сиятельство с Ипполитом Матвеевичем имеют договоренность – ее сиятельство платит проценты по закладу, Ипполит Матвеевич подписывает заклад. Другой заклад, – поспешил объяснить он, – заклад своего имения, уже ее сиятельству… не забивайте свою чудесную головку, Любовь Платоновна, то скучные материи. Кабы вы отсутствовали безвестно, после смерти вашего батюшки всем распоряжалась бы Надежда Платоновна.

Все перетасовали свои активы тысячу раз, но вот интересно, как моя мать смогла заложить имение, если уже который человек говорит мне, что все унаследовали я и сестра? С согласия сестры, вероятно, заложила, а что касается моей доли?..

– Но я не отсутствовала безвестно, – перебила я, строя самую невинную из всех своих физиономий. Господинчик поджал губы – возможно, то, что я считала «невинным», в его понятии выглядело угрожающе. – Я не скрывалась, и при желании легко можно было меня сыскать.

– Вот! – господинчик поднял вверх палец и зачем-то изучающе на него уставился. – Теперь ваш заклад, Любовь Платоновна, может быть легко оспорен… Я предлагаю вам обратиться в мировой суд, Ипполит Матвеевич оплатит все расходы, а за то вы прямо сейчас отпишете половину своей доли ему. Согласны?

Я не меняла выражение лица, но напряженно думала. Сей милейший во всех отношениях человек держит меня за полную дуру, в мое время мошенники работали чище и артистичнее, с огоньком, этот рубит с плеча, а вдруг прокатит. Но он не первый такой восторженный идиот, эра ловкачей и аферистов не наступила, до Соньки Золотой Ручки еще жить и жить. Думала я над другим – в моем плачевном положении есть подвох: матушка распорядилась моей долей в наследстве незаконно. Как вариант, убедила банк, что я пропала без вести, а может быть, опять дала кому-то взятку. Но я вернулась, и сделка находится под угрозой отмены. Ничтожная? Оспоримая? Я не настолько дока в юридической терминологии, но явно что-то в этом есть.

– Ипполит Матвеевич вернет банку все давно уже потраченные кредитные средства? – уточнила я. – На какие ши… деньги?

«Не прокатило», – прочитала я на расстроенной физиономии.

– Да… м-да, там… немалые средства, вы правы, стоит прежде обсудить с ее сиятельством, – забормотал он, стреляя глазками по углам. Но подсказок там не нашлось, пришлось выкручиваться самому. – Но есть иное решение, меньшей кровью, скажем так, Любовь Платоновна…

Он завилял задом, понизил голос, заговорил почти доверительно:

– Вы вернетесь домой, повинитесь, испросите прощение у вашей матушки… В обмен на то, что вы не станете обращаться в суд. Вы обретете крышу над головой, ведь на эту крышу вы имеете полное право, вам не придется больше унижать себя работой.

Вот это да, мне казалось, что эта фраза присуща современным мне авторам, которые вкладывали ее в уста живших якобы в прежние века персонажей. Что же, прошу прощения у мастеров пера, я сомневалась в них необоснованно и в их талант и знание матчасти не верила зря.

– Взамен, – господинчик подкрался ко мне на два шага поближе, – вы отпишете долю Надежде Платоновне. – Он снова потряс закладной, и до меня наконец-то дошли все намеки.

Каждый раз, когда Лукищеву нечем платить заклад, он тащится сюда и протягивает руку за милостыней. Софья, не будь дура, инвестирует – дает себе выбор, требовать деньги или имущество в счет погашения долга. И так как Софья не дура, потому что должен же хоть кто-то тут быть не дурак, количество земель Лукищева, не заложенных банку и Софье, тает.

Или их уже нет. Я была убеждена, что Софья берет в заклад как минимум два к одному, учитывая стоимость. Моя матушка, которая тоже очень старается дурой не быть, пытается пристроить младшую дочь хоть куда, и ее не устраивает, что будущий зять может остаться гол как сокол, а других женихов не то чтобы очень, учитывая мои похождения и подмоченную репутацию. Я отдам свою долю сестре, доля станет приданым, но главное – капиталом, с которым тоже можно играть.

А что с этого благородства буду иметь я?

– А что получу я? – Как там тебя, вряд ли ты и есть барин Лукищев, как-то не вяжется у меня престарелый Ноздрев с этим недо-Маниловым. – Я ведь должна получить от этой сделки нечто выгодное?

– О, Любовь Платоновна.

Лицо господинчика заточило патокой. Я закусила губу. Вот сейчас мне сделают предложение, от которого я не смогу отказаться.

– Дом останется у вас вместе с садом. Что вы получите? Я могу показать, коли дойдет до этого дело, что ваша матушка, как бы сказать… не крепка разумом. Кричит – но что тот крик, бьет крестьян смертным боем, меж дочерьми и дворней различий не делает, а то того и гляди имение подожжет…

Напрасно я льстила себе надеждой, что история с жалобой матери в суд кончится, едва начавшись. Все он помнит, сукин сын, больше того – знает, чем можно меня шантажировать.

Знает, что я не могу ответить отказом. Черт. Черт.