Нелюбушка

Глава тринадцатая

Мое возвращение, которое я сама считала незаметным, таковым не прошло ни для кого.

Мне хотелось просто жить – раз я получила шанс начать все сначала – с двумя детьми, в безмятежном месте. Нерукопожатная нищенка? Плевать, у меня в наличии крыша над головой, сытная еда и работа. Хлопоты успокаивали, общение с Аннушкой доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие, мысль, что скоро у меня появится малыш, возносила на небеса. Я побаивалась родов, я проигрывала в голове предстоящий разговор с Софьей, хотела просить ее позаботиться о моих детях на случай, если роды я не переживу, – но я просыпалась и засыпала с мыслью, что я по-настоящему счастлива.

Мою идиллию разрушили банальным и отлично знакомым мне образом. Землями, которые я унаследовала от отца, без моего ведома распорядилась мать, и сделала она это топорно, оспоримо. Эти земли внезапно оказались нужны всем – Евгению, его дяде, все еще нужны матери, я подозревала, что некоторые планы строит и моя сестра, но я ее совершенно не знала.

Я не ошиблась насчет Софьи, разве что в цифрах: она давала в долг под триста процентов, земля Лукищева переходила в ее нежные цепкие ручки, и сам он если и догадывался об этом, то позволял этому случиться, потому что других вариантов не имел все равно.

Управляющий Лукищева уехал с деньгами и моим невнятным обещанием подумать над его предложением, и я так поняла – от Любови он ничего другого не ждал, потому что с ее невеликим умом ей нужна была уйма времени сообразить, что от нее хотят.

– Что если я обращусь в суд и потребую свою долю? – спросила я Софью за ужином. Мне было нехорошо, тянуло живот, но я привычно надеялась, что спазмы скоро пройдут. – И Евгений, и этот Ипполит через своего управляющего склоняют меня к передаче доли сестре.

– Потому что они оба хотят на ней жениться…

Софья бросила свой роман, потеряв к нему всяческий интерес, все ее мысли теперь занимала опера, и дворня вместе со мной со страхом ожидала грядущей ночи.

– Что до суда, то, конечно, вы имеете на это полное право, но, Любушка, это же ни к чему не приведет, – Софья пожала плечами, вид у нее был возвышенный, не от мира сего, глаза романтично блестели, а речи она вела как заправский поверенный. – Доля будет признана вашей, но останется в залоге у банка. Если вы захотите ей распорядиться, вам придется выкупить ее, поскольку ваша матушка это сделать никак не в состоянии, даже если ее и обяжут, у нее нет ни гроша… Не вижу, чем мог бы вам помочь суд, вы только все усложните. Послушайте лучше, вы же слышали Альбадини? Как полагаете, партию Розы стоит написать для нее или для Ормо? «La mia passione per te mi distruggera…»

Тихонько закрылась дверь – Мартын предпочел смыться, пока княгиня не вошла во вкус, я же была вынуждена сидеть с льстивой улыбкой и восхищаться банальной любовной драмой.

Кукушкин, тот самый дважды облившийся чаем управляющий поместьем Лукищева, меня пугал. Этот натертый воском господинчик имел свой трефовый интерес, рекомендовал мне поступить с имением и матерью, как выгодно ему – точнее, его хозяину, он был свидетелем нашей с матерью стычки, и ему ничего не стоило при любых разбирательствах занять ту или иную сторону, но я так или иначе ни в чем не могла ему доверять. Даже если бы Софья дала мне слово, что мои дети вырастут в ее доме как ее наследники, я не могла позволить себе вернуться под родную крышу. С матери сталось бы спровоцировать еще больший конфликт, и кто знает, чем бы он кончился. Речь шла о психическом и физическом здоровье моей дочери – моих детей, и детьми я не готова была рисковать…

Не готова. Гори это чертово имение синим пламенем. Никогда.

– «Oh mio misero cuore…» Нет, все-таки Альбадини. Любушка, вы ничего не едите, в вашем положении так нельзя.

Я поднялась, отметив, что боль слабее, когда я стою, и попросила дозволения прогуляться. Софья скривилась, отставила тарелку с прекраснейшей перепелкой – впрочем, бедные птички сегодня и мне не лезли в рот, – и со вздохом отпустила меня. С моим состоянием она считалась – тем более что живот резко стал заметен, и ни у кого не осталось сомнений, что я беременна – и поскучнела, прикидывая, кто заменит меня сегодня возле рояля.

Деревня вечером замирала, лишь молодежь гуляла за околицей. Разряженные девушки и парни ходили чинными парами, часто под ручки, хихикали и обсуждали что-то свое. Старшее поколение укладывалось рано, дворня Софьи старалась лечь, едва управившись с делами, чтобы случайно не попасться под вдохновение княгини. Лучше всех было Ефимии, получившей почетную должность няньки Аннушки, и, пожалуй, что мне, но не тогда, когда боль меня донимала.

Я пыталась отвлечься, размышляя, как уговорить Софью сделать школу, садик и ясли. Проблема была в том, что я видела в них необходимость, а Софья могла усмотреть блажь, и обвинять ее в жестокосердии было несправедливо. То, что шокировало меня, для нее было обыденностью, привычным и вполне нормальным ходом вещей, а если вдруг случалось что-то скверное – бог дал, бог взял, говорили в моем мире в прежние времена, и здесь, я не сомневалась, есть похожая поговорка.

Крестьяне не заморачивались. В избах привязывали детей, уже начавших ходить, веревкой к ножке стола, чтобы они куда-нибудь не удрали, а младенцев забирали в поля, где привязывали к деревьям или оставляли люльки, прикрытые тканью, в тени. Если в семье был старший ребенок лет хотя бы четырех, присмотр за малышом скидывали на него, и мне не хотелось ни думать, ни узнавать, чем подобное заканчивалось. По княжескому двору с беспрестанным визгом носились босоногие голодные малыши, гоняли кур, отбирали у них еду – и вовсе не потому, что родителям было нечем кормить их, – периодически кто-то из баб с воплем выгонял малышню из сарая со свиньями или из конюшни.

За Анной бдительно присматривали, но Ефимия пожимала плечами, когда я указывала, что дети возятся прямо в стойле под брюхом крайне недовольного этим коня и укладывают младенца спать в лошадиную кормушку. «Да что вам, барыня, – недоумевала она, – чай, не барышня же в сене лежит, пускай играют. А за барышней я слежу, вот глаз не спускаю».

Я собиралась это изменить, но все еще раздумывала, как подступиться к Софье, которая, скорее всего, придет в такое же замешательство, как и Ефимия.

– Барышня! Барышня! – услышала я быстрый шепот и обернулась. За невысокой плетеной оградкой стоял дед Семен с неизменной своей колотушкой и махал мне рукой. Для Семена я была и барышней, и прислугой одновременно, и он со мной не церемонился, но дистанцию держал. – Барышня, там к тебе человек какой-то пришел.

Я научилась разбираться в оттенках: мужик, баба, девка, человек, господин, барин, барыня – все это были разные люди, разных сословий и разного материального положения. Про обоих Лукищевых сказали бы «барин», сомнений нет, пузатый Кукушкин был «господином», а человек – это вольный, но кто?

– Иди за околицу, барышня! – дед Семен махнул рукой в сторону дома старухи Феклы, и я решила, что схожу, ничего страшного, Фекла не спит и поднимет крик, ко мне она питала слабость, я полагала – из-за Аннушки. – Он сказал, едва разыскал тебя. Да вот, голодный он страсть, возьми ему хоть хлеба краюху.

Аркашка? По словам Насти, он вольный, стало быть, он «человек»; по словам Аннушки, он мой друг, а значит, мне важен, и я, быстро и горячо поблагодарив деда Семена, кинулась в дом. Никто не спросил, зачем мне хлеб, даже после сытного ужина вместе с барыней; поваренок, оттиравший котелки, с готовностью сунул мне и краюху, и крынку молока, и местную кровяную колбасу – меня от ее запаха замутило, и я выскочила на улицу, надеясь, что чаша сия минует на этот раз.

Уже завидев чью-то тень прямо за домом Феклы, я сбавила шаг. Может быть, это мой муж, его отпустили, и нужен ли он мне, но какие способы отвадить его у меня есть – никаких. Я прикинула на вес крынку – отчаянные времена требуют отчаянных мер, но вроде пока меня не припекло так, чтобы я решилась на лжемужеубийство.

– Любовь Платоновна! – негромко окликнула меня тень и поклонилась. Я подошла ближе, в свете набирающей силу луны вгляделась в его лицо – нет, точно не муж, никакой офицерской выправки, а это главное, по чему в эти времена можно отличить военного от цивильного человека. – Слава Хранящим нас! Живая, здоровая, и младенчика носите!

Он был очень молод, непосредственен, искренен, а еще чертовски хорош собой, и алые щеки Насти получили свое объяснение. Аркадий легко перемахнул через невысокую каменную кладку, поклонился еще раз и жадно уставился на еду, которую я тотчас ему вручила и встала так, чтобы ветер относил от меня запах проклятой колбасы.

– Где ты был? – спросила я. – Настя сказала, что ты пропал, и мужики тебя не видали.

– До барина ездил, Любовь Платоновна. Далеко, а что было делать, вы в беспамятстве лежали, а суд-то вот-вот… Каторжные работы ему, Любовь Платоновна, дать хотели, да жена его выплатила, что растрачено. Не все, но большую часть, теперь ему три года тюрьмы назначили за двоеженство, а прочие долги офицеры обещали погасить.

– А как же я?

Растерянный этот вопрос стоило задать не Аркашке, но он был единственной ниточкой, связывавшей меня с прошлой жизнью.

Он дожевал кусок колбасы – я отвернулась и сглотнула, поднялся, приник к молоку и жадно пил, потом утер губы рукавом рубахи. Какое-то время он смотрел мне в глаза, затем потупился и виновато уставился в землю.

– Как мои дети, Аркадий? Как нам жить?

Аркашка поднял голову, свет луны отражался в его темных глазах – хорош, чертяка, Настю можно понять, – вздохнул и отвернулся. Что-то я спросила такое, на что ему очень сложно было ответить честно, а лгать мне он не хотел.

– Я, Любовь Платоновна… Я те деньги, что Всеволод Кондратьевич тогда за казенных лошадей получил и припрятал, хотел забрать, – признался он тихо. – Не успел, то ли сам барин сказал о них, то ли кто нашел. Пустой схрон, и браслета вашего нет. На какое-то время вам бы денег этих хватило, но теперь что уж. Уехать бы отсюда сразу, как вы узнали, что батюшки вашего нет в живых, тогда успели бы! – добавил он с укором, и я поняла, что в своих подозрениях не ошибалась.

Любовь рассчитывала на отца, на то, что он оттает и примет дочь вместе с внучкой, но всем уже заправляла мать, Люба решила рискнуть – а дальше я сама все прекрасно знала.

– Много денег там было? – спросила я и поморщилась от особо сильного спазма. Аркадий ничего не заметил, но вопросу удивился, вероятно, я прежняя знала об этих деньгах.

– Да тысячи две. Барыня, Агриппина Матвеевна, долг на сорок тысяч погасила, так господа офицеры сказали. Остальное я уж не стал выяснять, да и говорить с ней резону не было. Всеволод Кондратьевич в тюрьме, а Агриппине Матвеевне служить – так я человек вольный, имею выбор.

Он повернулся ко мне, я постаралась изгнать мученическое выражение с лица – черт знает, как Аркадий бы его истолковал. Спазмы становились все сильнее, мне показалось, что панталоны слегка подмокли.

– Барин спрашивал, будете ждать его? – осторожно, словно поднося спичку к газовому баллону, спросил Аркадий. – Три года, Любовь Платоновна, невеликий срок, быстро выйдет.

Но что-то он недоговаривал. Или считал, что я об этом чем-то осведомлена.

– Ты не все мне сказал, Аркадий, – проговорила я слишком напористо, и виной этому был новый спазм.

Аркашка помолчал, кивнул, полез за пазуху и вытащил кипу наспех расчерканных бумаг. Я не протянула руки – все равно в темноте я не могла разобрать ни слова, а бежать к Фекле просить лучину мне казалось мерой несколько крайней.

– Расписки, Любовь Платоновна. Все как одна, на пятьдесят восемь тысяч, как вы просили. Долю в имении вашем можно продать, как вы и говорили, я все расписки вам и привез.

Я, узнав, что отец умер, и сообразив, что теперь наследница, уже наобещала что-то кому-то за счет моей доли? Я была не в своем уме?

– Какие расписки? – прохрипела я и, не стерпев, зашипела от боли и скрючилась, прижав руку к животу. Мокрыми были уже не только панталоны, но и по ногам бежала теплая струйка.

Я теряю ребенка, это уже очевидно. Аркадий перепуганно кинулся ко мне, я выпрямилась и его отстранила, почти оттолкнула. Ничего не исправить, не в эту эпоху, и этого стоило ожидать.

– Так Всеволода Кондратьевича карточные долги, – бормотал перепуганный Аркашка, и был он бледен как полотно. – Сами, как про смерть батюшки вашего прознали, приказали их привезти, чтобы чин по чину все было, по-благородному.

Боль была такая, что в глазах стояли яркие круги. Я выхватила расписки у остолбеневшего Аркадия и, закусив губы до крови, рвала жесткую бумагу на мелкие куски. Вся моя прошлая жизнь, какой бы она ни была роскошной и сладкой, в этих расписках, будь они прокляты вместе с моим ненастоящим мужем. Мот, двоеженец и игрок, шах и мат, мои бывшие современницы, недовольные «танками», вечной занятостью на работе и ипотекой на двадцать лет.

Почти без сознания я указала Аркашке на дом Феклы.

– Приведи…