Нелюбушка

Глава четырнадцатая

Я помнила фиолетовый свет.

Будто включили фитолампу, но даже в полубреду я понимала, что никаких фитоламп здесь не может быть. От света становилось легче, я ловила его руками, как мне казалось, на самом же деле я не шевелилась наверняка, и надо мной склонялось чудовище.

Я оставалась на грани сознания. Не понимая, где я, кто со мной, что происходит, пытаясь схватить фиолетовый свет, я различала знакомые голоса и с облегчением выдыхала. Звала «дядю Аркашу» Аннушка, он ее успокаивал, уносил куда-то от меня, но я не переживала, я доверяла ему дочь. Кряхтела Фекла и совала мне под нос какую-то траву, от которой я начинала чихать, тыкала в меня колючими еловыми ветками, пыталась стащить с меня одежду, но я, похоже, и без того была в исподнем и сопротивлялась. Фекла светила мне в лицо не то лучиной, не то свечой – откуда у нее свечи? – и, раздвигая мне ноги, что-то шептала и трясла трещоткой.

Я ругалась на нее – конечно, она ничего не слышала. А потом снова являлось чудовище и фиолетовый свет.

Время от времени я проваливалась в забытье и видела странное. Чей-то дом, смех, веселые мужчины в военной форме, застолья, дамы в бриллиантах и с веерами, парад и выезд, пожилая женщина в чепце и Аннушка – я возвращалась, непонятно как, неизвестно почему, в свою прежнюю жизнь с мужем. Он будил меня по утрам, вываливал на стол ассигнации и золото, был веселый и возбужденный, хлопал себя по коленям и негромко хохотал, а иногда садился на кровать, потерянный и разбитый, и я понимала, что он проигрался дальше некуда.

Я ощущала под пальцами шелк и бархат, слышала музыку, двигалась в танце, разбирала незнакомый язык и даже отвечала на нем. Тепло и холод, свет и темнота, но вот насчет тепла и света я не могла поручиться, что это видения, вполне может быть, это было и наяву, только я не проводила между явью и бредом границы.

Эмоций не было никаких, словно я смотрела красивый, но скучный фильм, пытаясь бесцельно убить время. Фиолетовое пламя занимало намного больше, но я не могла понять, откуда оно взялось и куда пропадает. Его было невозможно поймать, а хотелось, чтобы оно было постоянно при мне.

Что творится со мной и с ребенком, я не могла понять тоже и спросить не могла – не было сил.

Сколько я так пролежала, я не знала. Исчезала Фекла с ее ритуалами, пламя и видения, затихали голоса Аркашки и Насти – Настя всегда говорила отрывисто, стремясь удрать от Аркашки поскорее, опять сияло пламя, а когда оно гасло, я слышала тихий обиженный плач и ничего, совсем ничего не понимала.

В один прекрасный день я проснулась, как и в первый раз в этом мире, в сознании, но совершенно без сил, и узнала избенку Феклы. Истошно орала курица и грубо, как извозчик, бранилась Фекла – я заслушалась. Вероятно, у Феклы с курицей возникли разногласия, что у меня сегодня будет на обед.

Когда я очнулась первый раз, со мной была Настя.

– Настя? – позвала я неуверенно, и тут же кто-то поправил мне подушку. Я, какую бы слабость ни испытывала, цапнула рукой под голову – невероятно, но действительно подушка.

– Барыня Софья Павловна приказали за вами ходить, – услышала я голос Насти и обессиленно вытянулась на жестком ложе. – Как узнали, что с вами сталось, так сразу послали за мной.

Я вернула руку на место – на одеяло, заметив, что на мне надета чистая белая рубаха. Софья позаботилась обо мне, прислала подушки, одеяло и постельное белье, но почему-то я оставалась в доме Феклы. Меня не рискнули переносить?

– Бабушка Фекла супчика сейчас сготовит, – пообещала Настя, поправила мне волосы, отошла, вернулась с кружкой воды. Со двора донесся прощальный куриный крик и короткий удар топора. – Барыня Софья Павловна велели вас пестовать, не отходить. Я и не отходила.

За ее успокаивающей речью я не слышала главное: мое состояние, мой ребенок. Я переместила руку на живот, опасаясь не нащупать уже ставшую такой важной крепкую выпуклость, и почувствовала, как что-то несильно, но очень уверенно толкнуло меня изнутри, и охнула.

– Настя… – я тяжело задышала и схватила ее за руку. – Настя, там…

Настя была девицей и явно ничем не могла мне помочь. Куда полезнее оказалась бы Агапка, которая имела представление, что такое беременность, как она протекает, что можно почувствовать. Любовь тоже должна представлять, только среди ее обрывочных воспоминаний мне не привиделось ничего, что касалось бы материнства, разве что Аннушка, и то мельком.

Толчок повторился, боли не было. Лишь ощущение чуда внутри.

– Я… я не потеряла ребенка?

Настя помотала головой и сунула мне кружку. Мне казалось, я вовсе не хочу пить, но, с трудом поднявшись, я выпила воду залпом и умоляющим взглядом попросила еще.

– Не потеряли, барышня.

Стоп. Я отняла кружку от губ, но Насте не отдала, хотя она уже протянула руки.

– Что значит – Софья Павловна приказала за мной ходить? – уточнила я деревянным голосом. – Барыня знает, где ты? Она тебя высечет.

А еще с нее станется поднять невероятный скандал, и без того вся округа должна говорить обо мне, бесспорно, Софью от насмешек спасает лишь ее титул и невозможно огромное состояние. Кривотолки бродят, сомнений нет, и все перемывают мне кости, достается и моей титулованной юной спасительнице, и если Софья осмелилась вытребовать Настю…

Но зачем?

– Знают, барышня. Барыня Софья Павловна меня выкупили. Я теперь ихняя.

Я поставила кружку на край кровати. Отполированное за сотню лет темное дерево стены было связью с реальностью. Вторую руку я положила себе на живот и так сидела, невидящими глазами уставившись никуда.

– Мартын Лукич и важный барин приехали на коляске. Барин – тот по-нашему ни слова не говорили, а Мартын Лукич велел барыне Марье Егоровне к нему немедля выйти.

Однако старик силен, подумала я. Но если мать и сестра плясали так перед Кукушкиным, чего бы не прогнуться перед Мартыном Лукичом.

– Он даже говорить не стал, барышня. Ассигнации положил и приказал купчую подписать. А барин, который с ним приехали, тоже подписались.

Это же хорошо, это прекрасно, замечательно, лучше просто не может быть – но я этого Насте не сказала, повернулась к ней и, улыбнувшись, отдала-таки кружку. Настя теперь в безопасности, никто не будет ее бить, а еще, что немаловажно, она умница, она грамотная, и тот же Мартын будет рад такой помощнице. Я вот, возможно, заполучила конкурентку, но не в моем бедственном положении роптать. Работница из меня никакая, я опять чуть не потеряла ребенка, а срок у меня уже большой.

– Вам через четыре месяца рожать, барышня, – словно услышав мои мысли, грустно подтвердила Настя.

– Доктор сказал?

Она помотала головой, повернулась ко мне безжизненной стороной лица, и мне показалось, что этим глазом она не видит. Я притворилась, что хочу подняться, Настя не пошевелилась, чтобы меня удержать.

Когда Агапка вела меня сюда, я заикнулась про доктора, и она ответила что-то вроде «не знаешь, кто помог, так незачем тебе и знать». Но что была то за тайна, которую нужно было с таким тщанием от меня оберегать?

– Настя? – требовательно окликнула я. – Настя, что это было? Фиолетовое сияние? Что с моим ребенком?

Свет в крестьянской избе был тускл и сер. А когда за окном темнело, из всех углов тянулся полумрак, порождая причудливых монстров. Настя подняла голову, легли на изувеченные черты странные тени, и я забыла, как дышать, узнав чудовище.

Оно припадало ко мне и вытаскивало из тьмы.

– Это сделала ты? – Настя не отзывалась, и я настойчиво повторила: – Настя, ты спасла моего ребенка оба раза? Отвечай!

Я ей больше никто, не барышня, так, особа, на которую указала пальчиком с дорогим перстнем ее новая госпожа – «лечи». Настя имеет полное право мне не ответить и вообще не ставить меня ни в грош.

– Настя! Что со мной было? Что с моей беременностью?

Настя томительно молчала, опустив взор, и я едва справлялась с приступом ярости, убеждая себя – бесполезно орать на нее и истерить, я накручу себя, она мне не ответит. На вопрос «что со мной» – не ответит, она не может этого знать, даже если каким-то чудом сумела помочь. Я догадываюсь, что существует десяток причин, что пошло с моей беременностью не так, и если в прошлый раз, и в этот, и в какой другой Настя справится, то однажды я останусь без ее помощи, и беременность прервется.

Срок такой, что я в следующий раз умру.

– Вам, барышня, по первости бы скинуть, – наконец разлепила губы Настя и посмотрела на меня – в глазах стояли слезы. – Было такое, барышня?

Я дернула плечом. Возможно, было. Анна могла оказаться свидетелем, но я еще не выжила из ума, чтобы напоминать об этом дочери. Настя утерла рукавом немые, беспрестанно льющиеся слезы, подошла ко мне, встала на колени перед моей постелью и положила обе руки на мой выступающий живот. Я не успела возмутиться, как язык от увиденного отказался повиноваться – на кончиках пальцев Насти, разгораясь все сильнее, засияло то самое фиолетовое пламя. Не обжигая, но снова вселяя в меня спокойствие.

Настя прикрыла глаза и улыбнулась. Ко мне она была повернута живой стороной лица, улыбка была сияющей.

– Сердечко бьется, барышня, – проговорила она, не открывая глаз. – Живой младенчик. Живой. Радуется.

Будто в подтверждение ее слов, малыш уверенно пнул меня, и я негромко рассмеялась. Какие там бабочки в животе у влюбленных, чушь, те, кто пишут романтические бредни, похоже, не вынашивали детей.

Я осмелела и накрыла руку Насти своей. Пламя ласкало, утешало. Это была какая-то магия, но почему Агапка, коня ей в избу, так ощерилась, когда я спросила о помощи?

– Как ты это делаешь?

В моем голосе не было ничего, кроме искреннего любопытства. Настя, не убирая рук, посмотрела на меня, и слезы уже подсыхали… Вот и славно.

– Помните, барышня, как Федул под коляску попал? – Я не помнила ни Федула, ни коляску, но кивнула. – Уже помирал лежал. А потом ничего… Оклемался. Хромал после, сил у меня не хватило, но матушка моя говорила, в возраст войти мне надо. Пока истечений нет, дар не полон.

Забавная зависимость, но я ее отметила как малозначимую, по крайней мере, для меня. Помолчала, прислушиваясь к себе и к тому, как чем-то недовольный мой малыш активно лупит меня крохотными ручками и ножками, затем спросила:

– А где Федул сейчас?

– Продали его барыня вместе со всеми. На дороге работает, государев он теперь. Хорошо ему, государевы люди привольно живут, – добавила она с нескрываемой завистью.

У Софьи тебе будет не хуже, чем у государя за пазухой, вот увидишь.

– А матушка твоя?

Настя слегка дернула рукой, будто испрашивая дозволение ее убрать, пламя погасло, но я уже насмотрелась достаточно. Этот дар помогает исцелять – Насте цены нет, если Софья знает об этом, понятно, почему она Настю выкупила, и все же здесь кроется какая-то тайна.

– За дар заплатила, барышня. Как бабка моя и мать ее. Бабы наши то хорошо помнят, – Настя совсем убрала руки, опустила их, но по-прежнему стояла на коленях передо мной. Любовь не знала судьбы крестьянок, или Настя рассказывала, почему сталось именно так? – Барин на реку матушке моей ходить не велели, а барыня все одно послали ее стирать. Пламя на воде загорелось, она и пошла. Бабы в крик, а ни подойти, ни остановить ее не смогли, и тело не нашли потом. Что Водобог дал, всегда забирает.

«Не знаешь, и знать не следует». Помещик крестьянам враг номер один – и если барыне Агапка врала, что Настя пошла стирать, то от меня скрывала сам дар, и это разумно.

– А ты в доме барыни, матери моей, тоже стирала?

– А как же, – невесело усмехнулась Настя. – Рук-то в хозяйстве недоставало, барышня. Барыня все думали, я сгину в реке, как матушка, да срок мне не пришел. Пока девица невенчанная – нет срока. Как повенчаюсь, так скоро и выйдет срок и мне, и суженому моему.

«Платона Сергеича-то тогда спасли, а батюшку под лед затянуло…» Я, подумав, села, осторожно подтянула ноги. За стеной Фекла бранилась с кем-то, во двор забрела коза и противно блеяла.

– Думаешь, батюшка твой…

– Не думаю, барышня, знаю. – Настя тоже села поудобнее, перекинула косу, начала ее нервно перебирать. – Суждено ему было, время никто не знал. Кабы у матушки моей хоть один сын родился, пропал бы у нее дар, и у меня пропал. Водные ведьмы – они дочерьми сильны, ежели мальчик народится, забирает дар Водобог. Любил матушку батюшка, знал, что судьба у них такая, и Антип мой знал, что немного нам вместе отпущено. – Она вздохнула, но уже не так горько, как в прошлый раз, когда речь зашла о ее загубленном возлюбленном, а не то стыдливо, не то взволнованно. – Надежда была, что сын родится. А вон оно как – не батюшке с матушкой, не мне с Антипкой, а вам, барышня, сына Хранители шлют.

Она подняла руки, сбросила на меня искры, и я в этот раз заметила, что сперва они были белые и лишь затем, оказавшись надо мной, окрасились в фиолетовый цвет.

Сын. У меня сын, и, может быть, ему будет жить здесь немножечко легче, чем моей Аннушке. Я передам дочери все, что знаю сама, и научу ее всему, но я не смогу научить весь этот мир тому, как быть мудрее и добрее.

Как будто мое время мироточило добротой. Люди все так же ненавидели, убивали, мучили ближнего своего, прикрываясь лицемерными масками.

– Настя? – К слову, о времени: когда умерла мать Насти и когда мой отец, и не было ли у моей матери повода ненавидеть дар Водобога? – А как умер мой отец?

И почему ты не сделала ничего, чтобы его спасти, если он был пусть строгий, но хороший барин? Барыня не позволила применять твой исключительный дар, или была другая на то причина?

– Не знаю, барышня, – Настя смотрела мне в глаза совершенно открыто, преувеличенно открыто, так, словно хотела меня в чем-то убедить, чтобы никогда больше я в ней не сомневалась. – Я над ними ночей не спала, хоть и батюшку потеряла, оплакивала, так то, барышня, не под плетьми, по сердцу. Барин уже и поправляться начали, уже делами ведали помаленечку, а потом вошли к ним барыня с утра и завопили… Умерли, стало быть. А я на холопской половине спала.

Очень интересно. Невероятно интересно, хотя как знать, какой был диагноз. Мой отец побывал зимой в ледяной воде, стало быть, пневмония и сотни осложнений после нее.

– А затем, барышня, я за Надежной Платоновной ходила. Барыня их так избили, все думали, уже они не переживут.

За что избила? Хотя нужна ли моей матери причина?

– За барином барышня Надежда Платоновна смотрели, барышня. А в ту ночь не выдержали, спать ушли.

Иди ты к черту со своей манерой угадывать мои мысли, окрысилась я, но про себя.

Я услышала легкие шаги, ахнула, дернулась, но с кровати вставать не отважилась. Дверь открылась, и с криком влетела и кинулась ко мне в объятия Аннушка. Я прижала к себе малышку, зарывшись лицом в мягкие волосики, но успела увидеть, как Настя вскочила, а Аркашка, перегородив собой поначалу дверной проход, шарахнулся было обратно на улицу, но врезался головой о низкую притолоку и взвыл.

– А, куда к барышне неодетой, мужик, лапотник! – закричала на него ставшая пунцовой – даже при недостатке света это было заметно – Настя, подхватила юбки и стремглав выбежала вон. Аркашка, даром что весь перекосился, ударился он все-таки неслабо, поднял голову, посмотрел ей вслед – тоже весь в красных пятнах.

Так-так-так… любовных страданий мне именно сейчас и не хватает, обескураженно подумала я и махнула Аркадию рукой – мол, останься, а за стеной раздались причитания старой Феклы и горькие девичьи рыдания.

Да боги местные, за что мне еще и это все?