Нелюбушка

Глава двадцать первая

Ее сиятельство княгиня Софья Павловна Убей-Муха оказалась к нам безгранично добра. Она и мысли не допускала, что моя осиротевшая, обезображенная сестра отправится на все четыре стороны, но, похоже, рассчитывала, что ее отблагодарят за доброту.

Надежда княжеских надежд не оправдала.

Я продолжала превращать заброшенные, пыльные комнатки в полезные помещения. Самые крошечные, без окон, я отвела под кладовые, и ровные полки украсили аккуратные глиняные горшочки с травами и заморскими приправами. В одной из спален Мартын Лукич разместил Наденьку, и по ее поджатым куриной гузкой губкам было ясно, что комната, предназначенная для непритязательной горничной какой-нибудь княжеской гостьи, не отвечала изысканным запросам. Каждый раз, когда сестра начинала плакаться, что она отлежала бочка, я строила морду кирпичом и не понимала никакие намеки.

Девки и бабы привыкли к моим придиркам, работа спорилась, результат меня радовал все больше; Наденька же, продрав глаза примерно в то же время, что и княгиня, весь день бездельничала. Если ей удавалось, она навязывалась на прогулку со мной и Софьей, что не радовало нашу гостеприимную хозяйку, а ближе к вечеру Надежда совершенно выводила Софью из себя: та собиралась заняться книгами, пьесами, музыкой или картинами, Надежда приходила и сидела безвылазно, приставая к Софье со светской беседой. Сестра чирикала про кавалеров и конные выезды, про платья и балы, вспоминала со слезами, какие роскошные наряды и меха сгорели по вине тупых баб и мужиков – я ухмылялась: если меха и не продали, то их давным-давно поела моль.

Софья сдерживалась лишь потому, что ей привили великолепные манеры, тратить время на пустую болтовню ей не нравилось абсолютно. Не желая терять собственное положение, я в присутствии Софьи со всей прямотой заявила сестре, что интерес к творчеству – одно, а навязчивость и стояние над душой – совсем другое, и нужно несколько умерить свой пыл.

– Полно, сестра, – завсхлипывала Наденька, надуваясь, и я поморщилась – что-то в ней есть от матери, такая же театральность, яблочко от яблоньки упало недалеко, – я только что осиротела! Смилуйся надо мной!

Может, с прежней Любовью это срабатывало, я же выволокла ее из комнаты, поймав невероятно благодарный взгляд Софьи.

Несмотря на то, что ни одно творение княгиня так и не закончила, а за новые принималась по три-четыре раза за неделю, я признавала за ней право в ее доме делать то, что она хочет, в максимально комфортной обстановке.

Наденька не ладила с прислугой, умоляла, чтобы я прислала наших крестьян, отказывалась присматривать за Анной, впрочем, Анна и сама не ставила тетку ни в грош. На следующий же день после пожара я попробовала дать Ефимии выходной и привела Аннушку к Наденьке, но дочь раскапризничалась, вырвала руку и начала требовать «бабушку». Я была в растерянности, пыталась утешить малышку, догадываясь, что пока я лежала в беспамятстве, Наденька успела чем-то ее довести. На мое счастье, Ефимия прибежала на детский плач, забрала Анну, и конфликт, кажется, был исчерпан.

Не до конца. Осторожно, боясь случайно разбередить едва поджившие раны, я расспрашивала дочь о тетке и бабке – Надежде и моей матери. Анна возмущенно пыхтела, смотрела на меня исподлобья, но так и не призналась, а возможно, все время, пока она была в нашем доме, она по-детски проницательно сторонилась обеих.

– Она злая, – запальчиво сказала Анна про Наденьку. – Она как нянька Пелагея, которую ты прогнала.

Я кивнула и для полноты картины нашла другого свидетеля.

– Пелагею разыскать? – поразился Аркашка. Он за эти дни растерял весь городской лоск, загорел и ничем больше не отличался от деревенского парня – разве что телосложение у него все еще оставалось более субтильным на фоне крепких, привыкших к постоянному физическому труду крестьян. – Вы же, Любовь Платоновна, ее выгнали со скандалом. Бабушка Ефимия отказалась за барышней смотреть?

Я озадаченно почесала висок. Аркашка ждал от меня ответ, я надеялась, что он сам даст мне ответы. Вот что это был за скандал?

– Думаю, пусть за сестрой присмотрит, – выдавила я. Вранье не выдерживало никакой критики. – После пожара она не в себе. В конце концов, Надежда Платоновна уже с собой грубости не потерпит.

– Да не так груба Пелагея была, Любовь Платоновна, – пожал плечами Аркадий, – как строга. Но барышню линейкой бить, чтобы сидела прямо, вы сами говорили, непозволительно.

Значит, моя сестрица недалеко ушла от матери в методах воспитания? Щека у меня задергалась, руки зачесались в прямом смысле слова.

– Скажи, Аркадий, когда я была больна, Надежда Платоновна Анну била?

– Врать не буду, Любовь Платоновна, одергивала резко, когда барышня шалила, – без запинки отозвался Аркашка. – Я один раз видел, как они ходили к реке. Надежда Платоновна все говорила, чтобы барышня себя чинно вела. А вы ее, Любовь Платоновна, разбаловали.

Я не слышала в его голосе осуждения действий сестры, больше было недоумения моими провалами в памяти. Расспросы я на время прекратила, пару дней понаблюдала за взаимодействием Аннушки и сестры и пришла к выводу, что дочь тетку не боится, но не желает с ней знаться. Сестру же откровенно бесило, что Анна льнет ладно ко мне, я все же мать, но и к Софье.

Я оставляла шипение Наденьки без внимания и все чаще и прилюдно стыдила ее за безделье. В итоге Надежда и ее баклуши надоели и Софье, и она неожиданно вспомнила, что я говорила про ясли и школу для крестьянских детей. Объявила она об этом за ужином, и лицо ее лучилось таким злорадством, что это, бесспорно, была месть.

– Завтра же прикажу освободить… сколько вам нужно было комнат, Любушка? – сладко пропела Софья, довольно косясь на побледневшую Наденьку. – Я обдумала ваши слова, вспомнила того рыбака… как его фамилия? С самого края империи шел в столицу, академию основал, имя свое и отечества во всех землях прославил. Вдруг и у меня такие же дарования отыщутся? Вот, Наденька, берите под свое крыло крестьянских малышей, учите, смотрите, кто на что способен. А что вы рябчика не кушаете?

Я готова была если не руку дать на отсечение, то хотя бы парочку заработанных честным трудом монет поставить на то, что у Наденьки этот рябчик встал поперек горла.

Настя тоже избегала бывшую барышню – я ее почти не видела в доме. В отличие от остальных баб, стирка ее доконать не успела, и она обычно уходила с корзиной ранним утром и возвращалась поздним вечером. Вскоре до меня дошло, что причина не в моей нагловатой сестрице и даже не в сплетнях об исцелении, что разнеслись по всем окрестным деревням.

– Отпустите меня, Любовь Платоновна, – попросил Аркадий. Я сидела после ужина на качелях, наслаждаясь теплой ночью и россыпью звезд и разговаривая с сынишкой. От Аркашки, который с огромным удовольствием осваивал плотницкое мастерство, и старик Макар с Фомой его хвалили, я не ждала такого внезапного решения.

– Думаешь, стал мастером? – с легкомысленным скептицизмом полюбопытствовала я. – До того тебе лет пять подмастерьем ходить надобно.

Аркашка покачал головой. Чуб его поник, в глазах стояла печаль, как у сказочного Ивана-царевича.

– Не могу я, Любовь Платоновна. Рвет она мне душу, – тихо промолвил он. – Я же, как ее увидел, пропал. С первого взгляда пропал. А она… она мне: что тебе девка кривая! Решила, что я ее испортить хочу.

Так. Вот к чему алые щеки Насти. Но я хороша – не разглядела порывы чувств.

– А сейчас, когда она такая стала… куда мне, мужику? Я и подойти к ней не смею.

Мне бы хотелось миновать все эти тайные страсти, и я смотрела на Аркашку с отчаянием. Он был ценнейшим источником информации, пусть я не могла вытряхивать из него сведения как на допросе; его любила Анна; он был необходимой ниточкой, связывающей меня с прошлым Любови.

– Аркадий, но ведь она крепостная, – сказала я и подумала, что как раз это было бы несложно решить. – Ты бы на крепостной женился?

– А и женился бы, – ответил он с такой убежденностью, что я растеряла все доводы «за» и «против». Я мало кому в своей жизни верила на слово – люди обычно неубедительно мнутся, сами не знают, чего хотят, «да нет наверное». – Только как мне сказать ей, что я жизни не вижу без нее?

Терпение мое натянулось и лопнуло, как струна.

– Ртом, Аркадий! – рявкнула я, но негромко, являя уважение к дому, в котором жила. – Языком! Ничего иного люди пока еще не придумали!

Если бы я вдруг решила признаться, что я уже не хорошо знакомая ему Любовь Платоновна, а совершенно иная личность, и то он бы так не остолбенел.

– Да как можно? – пролепетал Аркадий, и я хлопнула себя от души по лбу… притворившись, что комара прибила. – Вот так пойти и сказать?

– Ну хочешь – спляши! Как ты узнаешь, люб ты ей или не люб, если вы по всему имению друг от друга бегать будете?

Я поднялась и ушла, горя желанием отыскать Настю и выяснить у нее, что она думает насчет Аркашки, но меня перехватила Софья с новой идеей романа – прямо на меня из кабинета выскочил с выпученными глазами Мартын Лукич. Я, вздохнув, приняла от него этот жребий и до утра выслушивала о печальной судьбе глубоко беременной красавицы-боярыни, обвиненной в убийстве мужа. Черт знает, какое событие натолкнуло Софью на эту мысль.

В свое имение я не ездила, свалив рутину на безотказного Мартына Лукича. Я знала, что крестьяне разобрали пепелище, отыскали и передали мне всякое уцелевшее барахло – например, серебряные приборы, которые я велела очистить и позже рассчитывала продать. В барском доме не пережило пожар почти ничего, но я была рада уже тому, что жертва оказалась всего одна, хотя до сих пор не знала, как мать попала в избу и как она умерла.

Я вообще старалась не заговаривать на тему пожара ни с Софьей, ни с сестрой. Княгиня щадила мои, как она считала, дочерние чувства, Наденька – наоборот, но она чуть что начинала рыдать, и я каждый раз откладывала разговор, понимая, что у меня все равно нет никаких доказательств, чтобы выбить признание.

Утром после той ночи, когда Аркашка излил мне душу, а Софья в очередной раз прополоскала мозги своими романами, меня разбудила Матрена. Я всхлипнула, по лучу солнца поняв, что поспать мне удалось часа четыре.

– Не серчайте, барышня, – попросила Матрена, – там господин урядник приехали. А ее сиятельство спят, будить их уж так негоже!

Невыспавшаяся Софья могла испортить настроение всем, начиная с меня и кончая злополучными курами, поэтому я встала, наспех привела себя в порядок и вышла к уряднику, судорожно вспоминая, как его, к чертовой матери, зовут, и думая, что он-то прекрасно знает, кто настоящая хозяйка Соколина.

– Утро доброе, Любовь Платоновна, – учтиво поздоровался он и снял картуз. – Я к вам с новостями.

Я что-то пробормотала в ответ и села, стены от недосыпа отплясывали, в горле стояла тошнота. Матрена живо поставила на столик поднос с завтраком и удалилась, меня замутило от одного взгляда на еду.

– Матушку вашу, Марию Георгиевну, схоронить можно, – обрадовал меня урядник и сел. Тимофей Карлович, точно, Тимофей Карлович Шольц. И лично мне хотелось бы обойтись без участия в похоронных церемониях. – Крестьян опросили, никто о причине пожара не знает. Выбежали, когда уже все занялось, да оно и понятно, деревенский люд встает с солнцем и с солнцем ложится.

– Хорошо, Тимофей Карлович. Угощайтесь, – пригласила я, налила себе все-таки чай и через силу отпила. Хуже не стало. – Попрошу ее сиятельство, чтобы Мартын Лукич похоронами занялся, сами видите, я в тяжести.

Шольц кивнул, без стеснения воспользовался хлебосольством, и я сомневалась, что он был бы так же раскован и при княгине. Титулы сразу отделяли людей пропастью – для того они и были задуманы, спустя пару веков даже деньги не производили такого эффекта. Я знала и спесивых нуворишей вроде меня самой, и простых до наивности представителей «старых капиталов», и сейчас сидела, равнодушно жевала дольку груши в меду и думала, что если я и в этом мире стану миллионером, мне никогда не встать на одну ступень с моей благодетельницей. И если Софья Убей-Муха пойдет по миру, кланяться ей будут в ножки уже потому, что никуда не пропадет ее титул, а я так и останусь падшей, гулящей и все такое. Ну, может быть, только очень богатой падшей.

– Я вам, Любовь Платоновна, так скажу, – понизив голос почти до шепота, проговорил урядник. – Поджог то был, и не сомневайтесь. Я, как по всем горевшим домам прошел, увидел, откуда пламя пошло.

– Я знаю, Тимофей Карлович. Но спасибо.

Он отчего-то не удивился.

– Мужик ваш, Кирило, поведал, что передал вам бумаги… – урядник внимательно посмотрел на меня, сдвинув брови. – Ему еще барин покойный приказал…

А вот и момент истины.

– И это знаю, Тимофей Карлович. Уже знаю, – поспешно перебила его я. – Я знаю, что я наследница Соколина и что вы присутствовали при подписании последней воли моего отца.

– И матушка ваша, Любовь Платоновна… – Я никаких претензий не предъявила, и Шольц решил на политесы не размениваться, он торопился сообщить мне все. – Как она оказалась в той избе, неведомо, и люди ваши, полагаю, ни в чем не врут. Но умерла ваша матушка еще до того, как в подвал попала, и подожгли дома после ее смерти.

Рука моя дернулась так, что чай пролился на скатерть. Я села до боли прямо, совсем как это делала Софья, разве что мне с моим животом это было намного сложнее.

Шольц был слишком уверен в своих словах, и я допускала, что крестьяне умело солгали, покрывая друг друга, а он поверил, или же кто-то еще, кроме моих крепостных, указал ему на порядок событий. В это время ни одна экспертиза не могла дать подобное заключение, да и не было никакой экспертизы вовсе, кроме дыбы.

– Выслушайте, Любовь Платоновна, – попросил Шольц, торопливо дожевывая тарталетку с лососевой икрой. – Вам опасность тоже может грозить. Мой отец во время большого пожара в старой столице повидал многое, а я что, я мальчишкой с ним всюду бегал. Так вот, отец меня тогда многому научил, а я вспомнил его науки и сейчас все внимательно посмотрел.

Он смутился, засуетился, полез в карман и вытащил не особенно чистый платок, на который я воззрилась с недоумением. Судя по виду, побывать платок успел в разных местах, какое отношение он имел к пожару, я не догадывалась – он явно мужской. Кто-то его обронил? На нем, похоже, нет никаких инициалов.

– Видите, Любовь Платоновна? – Шольц развернул платок, и я уверилась – ни единого опознавательного знака. – Я, простите, сделал, как отец учил. Кабы Мария Георгиевна задохнулась, угорела, так остались бы следы сажи в носу. А платок чистый. До пожара она умерла, перед всеми Хранящими поклянусь.