Нелюбушка

Глава тридцать вторая

Я еле удержалась, чтобы не вцепиться Наденьке в глотку, и останавливал страх, что она меня ударит в ответ. Беременная женщина уязвима физически, как никто.

– Что ты знаешь? – крикнула я, и вид у меня, наверное, был страшен. Наденька выпучила глаза, оскалилась, и я была готова поклясться, что она истязателя своего не боялась так, как меня, и не защищалась от него с такой яростью.

– Ничего! – завопила она. – Она умирает! Взгляни на нее! Она истощала! Бледная, словно сама смерть!

Я выпрямилась, потерла заледеневшие ладони, отошла от дивана, смотря в пустоту. В моем воспаленном мозгу угнездились магия и отравы, но все может быть страшнее и проще. То, что болезни когда-то не имели названия, не значит, что их не было вовсе. А симптомы – их десятки, если не сотни, но потеря веса, аппетита и настроения, бессонница…

– Она плохо ест? Плохо спит? – я не поворачивалась, но прекрасно видела отражение сестры в стеклах буфета. Да, Софья выгнала меня, кто-то сказал бы пафосно – предала, но она не заслужила скоропостижной и очень мучительной смерти. Она не заслужила смерти вообще. Никакой.

– Хорошо она ест и спит! – огрызнулась Надежда. Я покачала головой, прошла в спальню, взяла одну из своих подушек и бросила ей, после закрыла дверь. Потом открыла и снова взглянула на сестру.

Наденька, обняв подушку, набычившись, смотрела на меня не отрываясь, и я еще раз ощутила озноб по всему телу. Я поняла, как умер отец, как умерла мать, приняла это как данность, порадовалась, что Анна сегодня спит в квартире Севастьянова, придвинула колыбельку к двери спальни – тяжелая, надо найти ей место, я не смогу ее постоянно передвигать… Я спала, просыпаясь от каждого шороха, а с рассветом меня разбудил воплями кот, чей лоток с песком, мое самое крупное нововведение, остался в кухоньке, а нужда припекла здесь и сейчас.

В следующий раз буду умней.

Доктор всего один, думала я, избавляясь от кошачьих подарков с помощью веника и совка, еще молод, но наверняка он работал здесь при моем отце. Он приедет, как обещал, проведать Надежду, и я узнаю у него невзначай, правда ли, что Софья обречена. Я вышла на дворик, выкинула кошачий сюрприз, и тотчас на что-то новенькое полетели, роняя перья, куры.

Кошачье дерьмо возле моей кровати стало пророчеством и где-то началом конца. Сестру раздражало все: теснота, крики Аннушки, брюзжание Ефимии, косые недобрые взгляды Катерины, диван, на котором Надежда вынуждена ютиться, одежда, которую отдала ей я – не модная и не по размеру, шум станции, постоянная моя беготня, Севастьянов, работавший за стеной, и мужики, то и дело являвшиеся с отчетом по торговле или порученной им работе. Меня раздражала Наденька, но если сначала я подумывала выдать ей с десяток золотом и выставить вон, пусть идет куда глаза ее бесстыжие глядят, то после своей догадки насчет смерти родителей медлила.

Если я права, то прав и Шольц: мне угрожает опасность, сестра постарается от меня при первом удобном случае избавиться, но когда этому случаю придет момент? Надежда может рассчитывать, что я умру в родах без посторонней помощи, а может не дожидаться ничего. Я купила в лавке колокольчик и повесила его на дверь спальни, а пока Надежда мылась в баньке, позвала Степана и попросила его прикрутить к двери щеколду.

Аннушка, за которую я боялась больше, чем за себя, все еще спала с Ефимией в квартире Севастьянова, и я гадала, как долго он вынесет такой произвол. Зато кот ночевал у меня на кровати, и поначалу я с ним боролась, после сдалась, тем более что он умел подольститься, шерстяная зараза, грел мой беременный живот и урчал, когда я чесала его за ухом. Лоток я поставила у окна – невеликая плата за теплый бок на моей подушке.

Дни тянулись однообразные и серые, и от сестры не было неудобств, кроме нытья и вечного недовольства. Наденька ревела по ночам, и были то последствия учиненного над ней насилия или страдания по красавцу-князю – с уверенностью я могла сказать лишь, что не угрызения совести ее терзают.

Миновала одна ночь, другая, третья, пятая, а я все была жива, и колокольчик ни разу не звякнул, щеколда не шелохнулась. Может, не подворачивался удобный случай, но также возможно, что я ошиблась. Отец умер сам или его прикончила мать, с самой матерью разделались крестьяне – и если это действительно так, то я забуду о том, что случилось в Соколино.

К вечеру пятого дня постучали, я махнула хлопочущей с ужином Ефимии – впусти, и в комнату зашел доктор, уже успевший снять шинель в прихожей.

Надежда при виде доктора завопила так, что перепугала Анну, и та заплакала следом, а я, размахнувшись, влепила сестре пощечину, вложив в удар все наболевшее. Ефимия металась между Анной и Надеждой, доктор в ужасе прилип к стене, прибежал со двора дед Семен и своим появлением с топором наперевес внес еще большую сумятицу. Я успокоила дочь, наорала на сестру, выставила Семена с топором и отклеила от стены доктора, пока ему самому не потребовалась первая помощь.

Севастьянова не было, я затолкала покорного доктора в пустой кабинет, крикнула Ефимии, чтобы принесла чай, и прикрыла дверь.

– Простите великодушно, – повинилась я, усаживаясь в кресло Севастьянова, – Надежда Платоновна не в духе.

Доктор делано улыбнулся.

– Вашими чаяниями чувствует она себя превосходно, – польстила я, – будем надеяться, что спустя известный срок я не буду вынуждена вас звать… по тому же поводу, что позову вскоре к себе.

Доктор кивнул. Вошла Ефимия, поставила на стол тарелку с медовыми плюшками и чай – я хмыкнула, она лишь плеснула кипятка в испитый чайник, но плевать, – и исчезла. Я встала, незаметно от доктора протерла пальцами испачканную кромку чашки – Ефимии не забыть дать леща за неряшливость.

– До меня дошли слухи о несчастье в имении ее сиятельства, – продолжала я, не давая доктору опомниться. Рано или поздно он перестанет трясти головой, как китайский болванчик, и скажет что-то членораздельное. – Есть хоть какая-то надежда?

– Длинные же у мужичья языки, – поморщился доктор, прислушиваясь к смеху Анны за стеной и с подозрением наблюдая за моими манипуляциями с чайником и чашкой. – Не далее как утром я был в имении, а слухи уже разошлись.

Я чуть не выронила чайник из рук, и брызги рассыпались по столу. Свинья я, конечно, в теле Любови невыносимая, как меня терпит Севастьянов с моим шалманом.

– Я слышал о ваших добрых отношениях с ее сиятельством, – продолжал доктор сдержанно, – слышал и о вашем разладе.

Длинные же у мужичья языки.

– Увы, медицина бессильна, – развел доктор руками и без всякого стеснения вцепился в плюшку. Я наконец села. – Жаль, что приходится вам сообщать, но его сиятельство обречен, жить ему осталось недолго, и кончина его ждет нелегкая. Тетанус, – скорбно пояснил он с набитым ртом, – кто мог бы подумать.

Что такое «простое человеческое участие» и не разучилась ли я его выказывать после всего, что сама пережила? Не к Убей-Мухе, какое участие может быть к человеку, смерти которого я не могу не радоваться, и признаться не стыдно, пусть не вслух. А доктор расскажет все, что он знает, и так, если я проявлю немного терпения.

– А ее сиятельство? – приложив ладони домиком ко рту, выдохнула я. – Она исхудала.

Не в каждом доме доктору подавали перекусить, хорошо если не в долг он клиентов пользовал, или ко мне он заехал, когда уже посетил всех более важных или тяжелых пациентов, и был после трудного дня голоден как волк. В глазах его засияла благодарность, и я подвинула к нему корзиночку с плюшками, благословят местные боги Катерину и ее стряпню.

– Да, исхудала, – подтвердил он, довольно улыбаясь, чем поразил меня до ступора. Что Катерина напихала в эти плюшки, я их дочери давала! – Надеюсь, что это сможет помочь.

– Помочь чему? – едва не крикнула я, забыв, что исполняю роль радушной хозяйки и обеспокоенной сестры и подруги. Доктор вздрогнул, но трапезничать не прекратил, даже будто перепугался, что я отберу у него еду, а меня осенило.

Я ненавидела намеки, но не все просьбы стоит озвучивать, и потому я полезла в кошелек и положила перед доктором две золотые монетки. Весьма вероятно, что этот хлыщ сочтет такую сумму оскорблением, но оказалось, что доктора тут и деньгами не избалованы.

– Я вычитал в одном ганзейском журнале, – изображая легкий стыд, пояснил доктор, – что излишний вес и образ жизни, которому следует ее сиятельство, мешает зачатию… вы понимаете? – он многозначительно уставился на меня, монеты исчезли, словно не было. – Ее сиятельство неукоснительно следует моим рекомендациям, хотя… зачатие пока не наступило. К сожалению, его сиятельство вряд ли сможет ее сиятельству помочь.

Тетанус – столбняк, если в этом мире под ним не подразумевают что-то иное, болезнь серьезная даже в мое время, и получить заражение – как плюнуть кому-то в суп.

– Воистину ужасные новости, доктор. Как его сиятельство мог заболеть?

– Сложно сказать, – развел он руками, и с пальцев его сыпалась сахарная крошка, я следила, как она усеивает рабочий стол Севастьянова, ладно, на все наплевать. – На следующий день после того, как я приезжал к вам с визитом, меня вытребовала очень встревоженная княгиня, и поверьте, я сделал все, чтобы рана не загноилась, она и не загноилась, но болезнь сия непредсказуема и скоротечна. Все признаки налицо – напряжение мышц, суженные глаза, сморщенный лоб, губы растянуты с опущенными уголками…

Софья, дурочка Софья, ну почему она мне ничего не сказала, неудивительно, что при ее привычках что в распорядке дня, что в еде от недосыпа и недоедания она озверела, я на диетах не сидела никогда, но я же общалась с кучей людей, которые от такого лечения становились неуправляемыми!

Я ничем не могла ей помочь, но хоть бы поддержала. А князь… Фекла мудро заметила, что слишком опасно играть с волей всесильных богов.

Мне нужно ковать железо, пока оно горячо.

– Вы были здесь, когда скончался мой батюшка? – спросила я, нащупывая кошелек. За каждое слово этот стервец захочет денег, но главное – чтобы я получила экспертное мнение, не то чтобы доктор, как и все остальные здесь, впрочем, был для меня авторитет. – Скажите, от чего он умер?

Доктор кашлянул, отхлебнул чай большим глотком и засуетился. Он не наелся, но пал не настолько низко, чтобы хватать со стола плюшки и запихивать их в карман.

– Я засиделся, Любовь Платоновна, благодарствую и прошу простить. Меня ждут, ничего не поделать, – он поднялся, стряхнув на стол еще больше крошек, и я тоже встала, рассчитывая преградить ему путь.

Слабая попытка, ему ничего не стоит меня как бы случайно толкнуть, а после на мне еще и заработать вне зависимости от того, насколько благополучным будет исход. Он не вовремя засобирался, ему есть что скрывать, и он уедет, а я останусь несолоно хлебавши и без ответа на свой вопрос.

Я выставила живот и с плотно сжатыми губами снова полезла в кошелек, не пуская доктора к вешалке.

– Так от чего умер мой батюшка?

Доктор замешан, не прямо, но он что-то скрыл, что-то прикрыл. От Шольца гораздо больше проку, хотя бы он понял и не утаил от меня, что смерть матери насильственная. Что это мне дало, кроме дополнительных подозрений в адрес сестры?

Я отвлеклась на кошелек, доктор изловчился, проскочил к двери и натолкнулся на входящего Севастьянова. Какое-то время оба стояли и смотрели друг на друга, то ли прикидывая соотношение сил, то ли у них имелись свои какие-то счеты. Я стояла, сжимая деньги в руке, и проклинала свое неведение.

– Ответьте на вопрос, Петр Ильич, – попросил Севастьянов. Сколько он стоял под дверью и слушал нашу беседу? – Уряднику ведь неизвестно о случившемся с Надеждой Платоновной?

Побледневший доктор протянул руку за шинелью, но Севастьянов встал так, что снять ее он не мог, и доктор сдался.

– Ваш отец умер от пневмонии, Любовь Платоновна, – он обернулся ко мне. – Моей вины в этом нет. У вас была водная ведьма, она лечила его, но есть то, с чем не справится дар Хранителей. Да, у Платона Сергеевича наступило улучшение, но так нередко бывает… перед концом.

Настя признавалась, что моему отцу она помочь не сумела, на это же напирала и Софья, заставляя ее пойти на крайние меры. Возможно, доктор и прав, смерть отца – стечение обстоятельств. Я сжимала в кулаке несколько золотых монет – мне дорого обойдутся врачебные тайны. Доктор покашлял.

– Ее сиятельство говорила, что ваша водная ведьма передала вам дар? – почесывая нос, спросил он. – Может, вы…

Так в этом все дело? Он разговорчив, потому что Софья просила его узнать, способна ли я спасти ее мужа?

– Какой бы ни был дар, лечить им может сама лишь ведьма, и вы, Петр Ильич, знаете об этом лучше кого бы то ни было… Примите, – и я протянула ему монеты.

Доктор коротко поклонился и ушел. Открылась и закрылась дверь, с улицы в дом проскользнули осенняя сырость и первые холода и тронули мои ноги.

– Ночью будут заморозки, Любовь Платоновна, – невпопад сказал Севастьянов, а я услышала из комнаты странные звуки и, даже не извинившись, толкнула дверь.

Сестра, лежа ничком на диване, завывала. Аннушка возле печи увлеченно раскладывала кубики, а Ефимия укоризненно качала головой, не сводя взгляд с Надежды.

– Наденька? – крикнула я. – Что стряслось?

Сестра взвыла так, что в комнату заглянул и сразу закрыл дверь встревоженный Севастьянов. Испытания не закончились, я указала Ефимии на спальню, Анна идти никуда не хотела, и если бы не кот, который шмыгнул в приоткрытую Ефимией дверь и заскочил на сундук, я осталась бы без очередного ответа. Не то чтобы я надеялась его получить.

– Наденька? – Терпение не закончится, это лучший дар, которым боги могли меня наградить. – Что случилось?

– Это я! Я во всем виновата!

Так. Но хотя бы меня не упрекает. Я уселась на диван, и так как моя неуклюжесть достигла пределов, то я придавила ноги Наденьки, и отлично – не удерет. Куда повернут ее откровения, я не догадывалась, но допускала, что она начнет себя винить в произошедшем насилии.

– Ты ни в чем не виновата, не надо себя казнить.

Виновата, в большей степени – перед Софьей, в меньшей – сама перед собой, но это дело десятое.

– Это я! – с отчаянием повторила сестра и заворочалась. – Пусти, Любанечка! Я поеду к нему! Поеду, раз все так плохо!

– Что – ты? – переспросила я, пропустив ее просьбу мимо ушей.

– Я… – Надежда уткнулась в подушку, уже всю мокрую от слез, перемазанную в соплях. Вот если именно этой обсопливленной подушкой она изволит меня душить, я перья ей в глотку напихаю. – Я… я вилами его ударила, Любушка! Вилы в сарае стояли…

Клянусь животом, она выросла в моих глазах. Сестра сопротивлялась и насадила князя на вилы, а я полагала, что все было частично по согласию.

– Князь сам поранился где-то… наверное, – подсказала я ей на случай, если вдруг Софье вступит блажь предъявить сестре обвинения. – Тетанус такая хворь…

– Нет, это я! – упрямилась сестра и пыталась из-под меня вывернуться. – Пусти, Любанечка! Пусти, вели коляску заложить!

– Сидеть! – рявкнула я, и, наверное, от моего рыка прирос к своему креслу даже Севастьянов за стенкой. – Никуда не поедешь, ночь на дворе. А князю… ему уже не поможешь.

Справедливость свершилась, жаль, это была не я, но если долго сидеть на берегу реки, то труп садиста и истязателя проплывет мимо. Я погладила сестру по спутанным волосам. Сколько на ее белых рученьках крови – мать, князь, отец? Черт с ним, с князем, туда ему и дорога, но как узнать, был ли умысел в смерти родителей, сперва отца, следом матери? Как узнать, если правда – это слова и только слова, и один Шольц дал тоненькую ниточку? Была ли у Наденьки или матери причина убивать отца, и раз завещание он в мою пользу уже написал, не лучше ли им было дождаться, пока – если – он выздоровеет, и обелить Наденьку как ходящую за ним денно и нощно на предсмертном одре?

– Надежда, – тихо позвала я, – тебя в ночь смерти матушки крестьяне видели.

Сестра дернулась под моей рукой и замерла, перестав рыдать. Догадки зыбки, как болотная гладь, неверный шаг – все будет напрасно, не нужно думать, что Наденька так глупа, что я уличу ее в два счета. Она совершила несколько убийств… одно, два, так и быть, князя я не считаю.

– Федька-кривой видел, – прошептала я. Федька уже далеко, я на него могу валить все грехи. – Ты матушку в избу заманила.

– Лжет! – Наденька повернулась ко мне с лицом, перекошенным от злости, и про страдания по Убей-Мухе она позабыла тотчас. – Лжет холоп, а ты барыня, ты вели его высечь.

– Она хотела устроить твой брак против твоей на то воли, – продолжала я как нельзя ласково, но паршиво у меня выходило, хотя я вертелась как уж на сковороде. – Бедная ты моя, бедная…

– Лгут! – зашипела Надежда и, рванувшись, освободила ноги, но на юбке ее я сидела плотно, и сестра скорчилась на диване, с ненавистью смотря на меня. – Матушка строга с ними была, сами холопы ее и убили! Не было меня там, не было, я на реке была и на колокольне была!

Ни единой улики, кроме пятен на платье, но уже нет ни матушкиного наряда, ни платья сестры. Я поднялась – я подумаю обо всем завтра, и вышла в кухоньку. Из-под закрытой двери кабинета Севастьянова пробивалась ровная полоска света.

Лицо мое жгла ледяная вода, и тяжесть неторопливо разливалась по всему телу. Стало вдруг трудно дышать, и пока я, склонившись над умывальником, думала – началось или не началось, кто-то робко заскребся на крыльце.

– Барыня? – раздался тоненький детский голосок, и я открыла дверь одному из станционных мальчишек. – Барыня, а там лошадь… – он указал на темнеющую поодаль коляску, и лошадь терпела льющийся на нее дождь и всхрапывала.

Коляска была незнакомая, со следами былой роскоши, попробуй что угадай в остатках резьбы и потрепанном капюшоне. Сердце мое пропустило на всякий случай пару ударов, лошадь размеренно храпела, в коляске кто-то пошевелился, и я отступила вглубь дома.

– Иди глянь.

Пока мальчишка карабкался на коляску, я держалась за ручку, не зная, захлопнуть дверь сразу или еще погодить. Севастьянов до сих пор прикрывал мои тылы, но наступит тот день, когда он скажет: справляйся сама, ты мне надоела хуже горькой редьки.

– Там барин, барыня! – сдавленно крикнул мальчишка.

– Живой?

– Живой, только разит от него! – скривился мальчик. – Прикажете разбудить?

Любопытство оказалось сильнее, и я сошла с крыльца, быстро, вихляя задом, добежала до коляски и заглянула в нее. Не самый незваный гость, какие бы черти его сюда на ночь глядя ни притащили.

– Закрой коляску и домой беги, – скомандовала я, прикрывая рукой нос и рот. Лукищев накачался пойлом настолько мерзким, что я и не беременная могла не выдержать кислой вони.

На крыльце меня ждал Севастьянов, одетый в форменную шинель, и я хотела проскочить мимо него, но он не пустил меня дальше прихожей.

– Прекратите, Любовь Платоновна, – негромко и твердо сказал он. – Прекратите… – он вздохнул и сменил тон. – Подумайте о ваших детях.

Я собралась вызвериться, но он прав, стоит плюнуть на все, что не я, не Анна, не Толенька, не имение и не деньги. Севастьянов безоговорочно прав, а я поступлю безрассудно и безответственно, если не перестану лезть во все коляски, которые стоят под моим порогом.

– Я очень за вас боюсь, – прошептал Севастьянов почти мне в макушку, и было в его словах, голосе и теплом дыхании столько всего мне сейчас совершенно ненужного, что я усмехнулась. Нет, не надо, вот это лишнее. Совсем.

– Он ничего не мне сделает, Иван Иванович.

– Я не хочу потерять еще и вас.

И пока я стояла камнем, он вышел и закрыл за собой дверь.